Сайт Анатолия Владимировича Краснянского

Вадим Валерианович Кожинов. Главы из книги: "Черносотенцы" и Революция. Глава 4. Правда о погромах. Глава 5. Истинная причина травли "черносотенцев". Глава 6. Что же в действительности произошло в 1917 году?

9.01.2010 1:32      Просмотров: 4968      Комментариев: 1      Категория: Опровержение мифов

 

Источник информации - http://kozhinov.voskres.ru/cher-sot/chersot.htm
 

Вадим Валерианович Кожинов

"Черносотенцы" и Революция

Москва 1998


Вадим Валерианович Кожинов. Родился в 1930, умер 25.01.2001. Кандидат филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ. Литературовед, историк, критик, философ. Основные работы посвящены вопросам теории литературы, русской литературе 19 в., современному литературному процессу (в первую очередь поэзии), истории России. Вадим Валерианович сыграл решающую роль в 60-е годы в процессе возвращения к читателю трудов М.М. Бахтина.  Автор книг «Виды искусства» (1960, переведена на 12 языков), «Происхождение романа» (1963), «Книга о русской лирической поэзии 19 в.» (1978), «Стихи и поэзия» (1980),  «Статьи о современной литературе» (1982), «Тютчев» (1988), «Размышления о русской литературе» (1990), «Судьбы России» (1997), «История Руси и русского слова. Современный взгляд» (1997), «Черносотенцы и революция», «История России.  Век XX», «Победы и беды России» и др.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение: о возможной точке зрения на Российскую революцию

Глава 1. Кто такие "черносотенцы"?

Глава 2. Что такое Революция?

Глава 3. Неправедный суд.

Глава 4. Правда о погромах. (Есть в данном разделе сайта).

Глава 5. Истинная причина травли "черносотенцев". (Есть в данном разделе сайта).

Глава 6. Что же в действительности произошло в 1917 году?  (Есть в данном разделе сайта).

Глава 7. Историософское приложение: О византийском и монгольском "наследствах" в судьбе России.


Глава 4

Правда о погромах

Главное и наиболее тяжкое обвинение, висящее на "черносотенцах" - прежде всего на Союзе русского народа, - это, конечно, обвинение в организации погромов, выразившихся не только в разрушении и грабеже имущества евреев, но и в многочисленных убийствах... Русское слово "погром", известное уже по письменным памятникам XVI века и означающее "разорение", "опустошение" (см., например, в словаре В. И. Даля), в XX веке было превращено в своего рода кошмарный символ Российской империи. "Pogrom" внедрили во все основные языки мира, как бы "доказывая" тем самым, что дело идет об именно и только русском явлении (за это, мол, "ручается" русское происхождение самого термина!). Проклятия в адрес России как "страны погромов", даже "родины погромов", звучат уже более ста лет.

Разобраться в существе дела невозможно без обращения к истории - в том числе и к истории уже далеких времен. А чтобы не возникло подозрений в тенденциозности освещения истории, я буду основываться, главным образом, на созданной вскоре после погромов наиболее значительными еврейскими учеными России, Европы и США изданной в 1908-1913 годах в Петербурге шестнадцатитомной "Еврейской энциклопедии" (в дальнейшем обозначается буквами "ЕЭ"; курсив в цитируемых текстах везде мой. - В.К.).

Оставим в стороне древнюю историю, поскольку она не имеет прямого отношения к русской истории, и начнем со средневековья. Как сообщается в ЕЭ, издавна, с первых веков нашей эры жившие в западноевропейских странах евреи лишь изредка вступали в конфликты с основным населением этих стран, и к тому же гонения на них не имели сколько-нибудь тяжелых последствий.

Однако начиная с XII века ситуация резко изменилась, и в конечном счете евреи Западной Европы пережили настоящую "катастрофу", - вернее, целый ряд (цитирую ЕЭ) "катастроф, разразившихся над ними в эпоху крестовых походов. При первом походе цветущие общины на Рейне и Дунае подверглись полному разгрому, во втором походе (1147) особенно потерпели евреи Франции... в... третий поход (1188)... разыгрался страшный мартиролог английских евреев... С тех пор и началось время преследований и стеснений для мирно развивавшегося - до конца XII века - английского еврейства. Завершением этого тяжелого периода было изгнание евреев из Англии в 1290 году, прошло 365 лет, пока им вновь было разрешено поселиться в этой стране... Везде на христианском Западе мы видим одну и ту же мрачную картину. Евреи, изгнанные из Англии (1290); Франции (1394), из многих областей Германии, Италии и с Балканского полуострова в период 1350-1450 гг... бежали преимущественно в славянские владения... Здесь евреи нашли верное убежище... и достигли известного благосостояния". И еще о судьбе евреев в Испании: "В 1391 г. в одной лишь Севилье чернь убила 30000 евреев... Тысячи людей были брошены в тюрьмы, подвергнуты пыткам и преданы костру". А в 1492 году "несколько сот тысяч евреев (то есть все жившие тогда в Испании. - В.К.) должны были оставить страну" (ЕЭ, т. 7, с. 453 - 454).

Весьма характерно, что в 1987 году английский историк С. Хейлайзер опубликовал работу под названием "Первый Холокост: Инквизиция и новообращенные евреи Испании и Португалии", в которой основательно утверждает, что события ХV-ХVI веков вполне сопоставимы с тотальным уничтожением евреев германским нацизмом (слово "холокост" - буквально "всесожжение" - обычно употребляется на Западе по отношению к трагедии еврейства во время Второй мировой войны). [ 71 ]

Под "славянскими владениями", где нашли "верное убежище" и достигли "известного благосостояния" пережившие катастрофу западноевропейские евреи, ЕЭ имеет в виду прежде всего Польшу; там в ХV-ХVI веках "евреи, - как сказано в ЕЭ, - являлись необходимым звеном между дворянством и крепостными крестьянами; торговля и промышленность (точнее, доходные ремесла. - В.К.) были сосредоточены в их руках". Но в "середине XVII века наступил кризис также для евреев Польши" (там же).

Здесь необходимо вдуматься в ход дела, который освещен во многих различных статьях ЕЭ. Евреи повсюду, где они жили, "сосредоточивали" в своих руках торгово-финансовую деятельность, и до определенного исторического момента это было, так сказать, в порядке вещей. Но по мере экономического "прогресса" все более значительная часть основного населения любой из стран, где имелись евреи - часть, которая ранее всецело жила в рамках натурального хозяйства, - начинала все более интенсивно вовлекаться в торгово-финансовую сферу и тем самым в конце концов неизбежно вступала в конфликт с евреями. Так, если в ХV-ХVI веках польские евреи пребывали в не нарушаемом "благосостоянии", то в XVII веке, "когда шляхта (то есть польское дворянство. - В.К.) окрепла (точнее - развилась. - В.К.) экономически, она стала вести антиеврейскую политику" (т. 12, с. 706), что привело к самым тяжелым последствиям для евреев Польши.

В западноевропейских странах это произошло значительно раньше; там уже "до 1500 года погибло около 380000(!) евреев; надо полагать, что всего их числилось в это время 1000000 на всем земном шаре" (т. 11, с. 527); следовательно, в Западной Европе было уничтожено тогда около 40 процентов евреев всего мира...

Можно ли, зная обо всем этом, считать Россию "родиной погромов"?! Здесь, впрочем, вполне вероятно такое возражение: чудовищные противоеврейские акции в странах Западной Европы происходили в далекие - еще "варварские" - времена, а в Российской империи погромы имели место уже в конце XIX - начале XX века. Но, во-первых, наибольший размах "катастрофа" западноевропейских евреев приобрела отнюдь не в действительно "варварские" столетия, а как раз в заведомо "прогрессивную" эпоху Возрождения. А во-вторых, сегодня, в сущности, замалчивается тот факт, что погромы и в новейшее время происходили не только в России, но и в таких западных странах, как Германия и Австрия.

Правда, погромов в это время не было во Франции или Англии, но это имеет свое четкое объяснение. В ХIII-ХV веках евреи, как мы видели, изгоняются из почти всех западноевропейских стран; в ЕЭ показано, что вопрос там стоял самым жестким образом - либо изгнание, либо полное уничтожение... И евреи "бежали" с Запада в Восточную Европу, - главным образом в Польшу.

Только со времени буржуазных революций ХVII-ХVIII веков они начали понемногу возвращаться на Запад - и прежде всего, естественно, в наиболее близкие к Польше Германию и Австрию. А во Франции и Англии их в XIX веке было слишком немного для того, чтобы "сосредоточить" в своих руках финансово-торговую деятельность. ЕЭ сообщала, что даже в начале XX века во Франции было всего 86 тысяч евреев (то есть 0,2 процента - два человека на тысячу - основного населения), в Италии 47 тысяч, а в Испании 2,5 тысячи (т. 11,с. 531, 528). Другое дело - Германия, где в это время жило уже около 600 тысяч евреев, и тем более Австрия, где их количество превышало 2 миллиона человек.

Как сказано в ЕЭ, "замечается перемещение еврейского населения вплоть до 60-70-х гг. XIX века из восточной части Европы..." И "с конца 70-х годов и начала 80-х годов в разных местах Европы - в Германии, Австрии и (даже! - В.К.) Франции вспыхивает злобная антисемитская агитация" (т. 7, с. 457).

Впрочем, еще ранее это "перемещение" евреев "приводит к ряду погромов в Германии" (там же, с. 456), где "старые средневековые предрассудки вспыхнули снова... К этому присоединились недоброжелательные чувства, возникшие на почве торговой конкуренции... Во многих немецких городах ненависть горожан к евреям вскоре привела к насилиям. Правительства должны были защищать евреев вооруженной силой" (как позднее и в Российской империи...). Впоследствии снова "в Германии вспыхнуло (1878) антисемитское движение... Результатом антисемитской травли был процесс о поджоге синагоги в Нейштеттине (1884), процесс о ритуальном убийстве (1892) в Ксантене и Коницкое дело 1899 г." (т. 6, с. 363-367). И в Австрии также "нарастает... антисемитизм, который проявляется в экономическом бойкоте, в погромах (особенно в конце 1890-х годов), в фактическом лишении евреев прав" (т. 7, с. 459).

Короче говоря, постоянно пропагандируемое мнение, что-де в новейшее время погромы характерны именно для России, является очевидной фальсификацией. Необходимо еще сказать и о том, что острые конфликты между основным населением и евреями возникали, как правило, на экономической почве. И потому едва ли верна приведенная только что формулировка ЕЭ, согласно которой в Германии XIX века "старые средневековые предрассудки вспыхнули снова", а уж к этой - будто бы главной - причине погромов "присоединились чувства", вызванные конкуренцией в торговле.

Поскольку иудаизм издавна воспринимался как явление, враждебное христианству, "предрассудки", без сомнения, имелись с самого начала истории средневековой Европы. Но, как показано выше, "катастрофа" разразилась только в конце средневековья, а не тогда, когда "средневековые предрассудки" были действительно прочными и всеобщими. Тем более это относится к событиям XIX века. И безусловно правильней будет сказать, что "старые" предрассудки "присоединялись" к конфликту, порожденному "торговой конкуренцией", а не наоборот.

Вообще едва ли можно оспорить тот факт, что религиозные и иные идеологические "доводы" выступали всегда как средство "оправдания" погромов, а не как их причина. Это недвусмысленно показал видный еврейский ученый Д. С. Пасманик в статье "Погромы в России" (ЕЭ, т. 12, с. 620), утверждая, что у погромщиков не было "явно выраженной расовой вражды... Не раз те же крестьяне, которые грабили еврейское добро, укрывали у себя спасающихся евреев". Кстати сказать, тогда, во времена российских погромов, констатирует ЕЭ, "только немногие говорили о племенной и расовой ненависти: остальные считали, что погромное движение возникло на экономической почве" (там же, с. 614). Это уже позднее была выдумана или же, в крайнем случае, непомерно раздута некая якобы характерная для населения России ненависть к евреям как таковым. Впрочем, обратимся непосредственно к истории погромов в Российской империи.

Часто можно прочитать или услышать о том, что первый противоеврейский погром в России, вернее, на Руси имел место еще давным-давно - в 1113 году, когда, согласно Ипатьевской летописи, "кияне же разъграбиша двор Путятин тысячьского, идоша на жиды и разъграбиша и" (то есть "киевляне разграбили двор тысяцкого Путяты, затем пошли на евреев и разграбили их").

Однако киевляне выступили тогда, собственно говоря, не против евреев, а против власти. Князь Святополк Изяславич, теснейшим образом связанный (как и его двоюродный дед и тезка Святополк Окаянный) с Польшей (его матерью была сестра польского короля, а сам он обручил своих сына и дочь с членами польской королевской семьи), по-видимому, "импортировал" из Польши группу еврейских торговцев и ростовщиков, которые играли существенную роль в его экономической политике, вызывавшей резкое недовольство киевлян. И сразу после смерти Святополка (16 апреля 1113 года) киевляне "погромили" его "правительство" - в том числе тысяцкого - то есть своего рода военного министра - и евреев, как бы входивших в состав министерства финансов и торговли. В ЕЭ справедливо говорится о Святополке, что "после его смерти толпа возмутилась против приверженцев великого князя и напала на евреев" (т. 9, с. 516). То есть евреи пострадали именно и только как приверженцы князя и, следовательно, "погром" этот нет никаких оснований считать "противоеврейским" в собственном смысле слова.

Существенно здесь другое: то, что оказавшиеся в Киеве в XII веке евреи связаны с Польшей; ведь вся позднейшая история евреев Российской империи берет свое начало именно в Польше.

Обращаясь к этой теме, нельзя не сказать, что хотя - это и выглядит даже странно - большинство русских людей не имеет ясного представления об истории взаимоотношений России с Польшей, а также тесно связанной с последней Литвой, которая в ХV-ХVI веках вошла в состав Польши.

В XIV веке Литва, воспользовавшись резким ослаблением и, особенно, раздробленностью Руси после монгольского нашествия, отторгла у нее громадную территорию. Если до монгольского нашествия западная граница Руси проходила по реке Буг (и даже западнее ее), то есть за тысячу километров от Москвы, то в XIV веке она оказалась немногим западнее города Ржева, то есть всего лишь в двухстах(!) километрах от Москвы. Только к последней трети ХVII века граница с Польшей передвинулась на запад до Днепра и лишь в конце XVIII века вернулась на Буг.

За четыре с лишним столетия (XIV - XVIII) на отторгнутых Литвой и Польшей землях даже сформировались самостоятельные украинский и белорусский народы, что едва ли бы произошло, если бы эти земли пребывали в границах единой Руси. Но так или иначе возвращение этих земель в состав России, завершившееся к концу XVIII века, было, надо думать, более "естественным" для них историческим уделом, нежели существование их под польской властью (любопытно, что Украина - то есть "окраина" - получила это свое название еще при польской власти, и обозначало оно тогда восточный "край" Польши, а позднее, напротив, западный "край" России...).

Тем не менее, как ни удивительно, многие русские люди повторяют заведомо несостоятельную версию об участии России в "разделах Польши" (в 1772-1795 годах). Действительно польские земли "разделили" тогда между собой Австрия и Германия (точнее, Пруссия), а Россия только возвратила в свои границы исконно русские или, скажем так, исконно восточнославянские земли (они и сегодня входят в состав Украины и Белоруссии).

Правда, после Отечественной войны 1812 года, в ходе которой польские войска чрезвычайно активно выступили на стороне Наполеона, России - в порядке своего рода "наказания" поляков - были отданы по решению общеевропейского конгресса 1815 года в Вене уже в самом деле польские земли с центром в Варшаве, которым присвоили статус относительно автономного Царства Польского, просуществовавшего до 1917 года. И вот это действительно было со стороны России узурпацией, "разделом" Польши, хотя его и "оправдывали" агрессивными действиями поляков в 1812 году.

В Польше евреи жили издавна - по меньшей мере с IX века, - но подавляющее большинство польских евреев принадлежало к потомкам тех, кто вынуждены были, начиная с ХII-XII веков, "бежать" из западных стран. Постепенно евреи заселили и отторгнутые Литвой и Польшей от Руси земли. Но здесь они вступили в острый конфликт с коренным населением (украинским и белорусским), которое по мере течения времени все более тяготилось польским владычеством над ним. Как справедливо сказано в ЕЭ, "служа интересам землевладельцев (польских. - В.К.) и правительства (сплошь да рядом магнат-землевладелец состоял королевским старостой), евреи навлекли на себя ненависть населения, стонавшего под политическим и экономическим гнетом... Крестьянская масса усматривала в евреях исполнителей воли польской шляхты. Сбрасывая с себя политическое и экономическое иго, она обрушилась с одинаковой яростью на помещиков и евреев" (т. 15, с. 645). Да, с 1630-х до 1770-х годов евреи на принадлежавших тогда Польше восточнославянских землях испытывали тяжелейшие погромы, а подчас даже просто массовые убийства. После же возвращения этих земель в состав России (во время "разделов Польши" в 1772-1795 годах) погромы полностью прекратились и начались здесь снова - уже по другим причинам - только в 1880-х годах, то есть более чем через столетие.

Написанная видным еврейским историком Ю. И. Гессеном (1871-1939) первая часть статьи ЕЭ "Погромы в России" начинается так: "Первые по времени три случая погрома евреев произошли в Одессе в 1821, 1859 и 1871 годах. Это были случайные явления (вернее, как мы увидим, не "случайные", а не имевшие непосредственного отношения к России. - В.К.), вызвавшиеся, главным образом, недружелюбием к евреям со стороны местного греческого населения" (т. 12, с. 611); "греческая колония играла в то время главную роль в Одессе как в управлении, так и в торговле". Следовательно, "это был в сущности "греческий" погром, так как зачинщиками и почти единственными участниками были греки - матросы с прибывших кораблей (то есть даже не российские граждане. - В.К.) и присоединившиеся к ним одесские греки" (там же, с. 55).

Действительная история погромов в Российской империи берет свое начало в 1881 году. 15-17 апреля состоялся первый погром в Елисаветграде, и целая волна более или менее значительных инцидентов продолжалась затем до 1884 года; она затронула более 150(!) городов, местечек, селений... Именно тогда русское слово "погром" постепенно становится обозначением прежде всего и главным образом противоеврейской акции.

Для понимания существа дела важна статья, опубликованная в XX томе "Энциклопедического словаря" Брокгауза-Ефрона, изданном в 1891 году (с. 530): "Нападение одной части населения на другую (так озаглавлена статья. - В.К.) - преступление, предусмотренное законом... образующим 269 статью Уложения о наказаниях. До издания этого закона наше Уложение о наказаниях не содержало... правил относительно таких проявлений злой воли... Этот пробел закона оказался особенно ощутительным в начале 1880-х годов, когда судебной власти пришлось иметь дело с так называемыми "еврейскими погромами" (то есть слово "погром" еще только приобретало значение противоеврейской акции. - В.К.). Подобные нападения требовали уголовной кары, но единственно подходящим законом была статья 38 Устава о наказаниях, предусматривающая "буйство в публичных местах" под страхом одного лишь ареста или денежного взыскания. Явное несоответствие таких кар характеру и размерам антиеврейских беспорядков вызвало уже в 1882 году циркулярное разъяснение Министерства юстиции" и т.д.

Российское правительство обвиняли и продолжают обвинять чуть ли не в организации погромов; ниже об этом поистине нелепейшем обвинении еще пойдет речь, но нельзя не обратить здесь внимания на тот факт, что ради борьбы с погромами правительство немедля создает специальную законодательную норму.

Что же касается самого преступления, то виновный в нем был определен тогда в Уложении о наказаниях так:",.. Всякий участник "публичного скопища"... соединенными силами совершившегося похищение или повреждение чужого имущества, или вторжение в чужое жилище, или покушение на эти преступления... "(там же).

По всей вероятности, может возникнуть недоумение по поводу самого характера описанных здесь действий погромщиков, ибо ведь известно, что погромы выразились не только в повреждении и похищении имущества евреев, но и во множестве убийств. Однако человеческие жертвы присущи позднейшим погромам (1903 - 1906 гг.), а в 1880-х годах, согласно разысканиям Ю. И. Гессена, "в большинстве случаев беспорядки ограничились разгромом шинков", значительно реже бывало так, что "имущество евреев подвергалось разграблению, а в единичных случаях произошло и избиение". [ 72 ]

Ю. И. Гессен учитывает все случаи нанесения ущерба евреям (вплоть до разбития стекол в каком-либо шинке), и таких случаев в 1881 - 1884 годах было, как уже сказано, более 150; историк также выяснил, что только в двух случаях дело дошло до гибели одного еврея (то есть всего погибло двое); это произошло, очевидно, непреднамеренно (то есть не было "установки" на убийства). А вместе с тем Ю. И. Гессен сообщил, что усмирявшие погромщиков "солдаты стреляли и убили несколько крестьян"; согласно опубликованным позднее документальным данным было убито даже не "несколько" в общепринятом смысле этого слова, а 19 крестьян [ 73 ] (это ясно показывает отношение власти к погромщикам). Словом, в 1880-х годах происходили именно погромы - то есть разрушения и грабежи.

Нельзя не сказать здесь еще и о следующем. Сам тот факт, что первые погромы в Российской империи произошли только более чем через сто лет после возвращения отторгнутых некогда Польшей и затем заселенных, в частности, и евреями земель, ясно свидетельствует: острый конфликт между евреями и основным населением этих земель (конфликт, который ранее вызывался здесь теснейшей связью евреев с ненавистной польской властью) возник лишь с определенного исторического момента. Он возник спустя два десятилетия после Крестьянской реформы, когда основное население было - на пути "прогресса" - вовлечено в торгово-финансовые отношения.

Именно об этом говорит и Ю. И. Гессен. Он сначала ссылается на мнение "официальных" экспертов, полагавших, что "важнейшую роль в погромах сыграла торгово-промышленная деятельность евреев - сосредоточив в своих руках значительную часть торгово-промышленных предприятий, существовавших в крае, а также большие денежные средства, евреи стали вызывать в окружающем населении против себя вражду". Изложив это, так сказать, общее мнение, Ю. И. Гессен заключал далее уже лично от себя: "Действительно, еврейское население южных губерний находилось в удовлетворительных экономических условиях... между тем местное крестьянство переживало чрезвычайно тяжелые времена, не имея в своем распоряжении достаточно земли, чему отчасти (это слово явно "смягчает" реальное положение вещей. - В.К.) содействовали богатые евреи, арендуя помещичьи земли и тем возвышая арендную плату, непосильную для крестьян" (с. 219,220).

Нетрудно понять, что система новых экономических отношений (в том числе арендных) сложилась именно после реформы 1861 года и через два десятилетия, в 1880-х годах, привела к погромам. Ю. И. Гессен - не лишенный объективности историк - показал ту жизненную почву, на которой произросли погромные настроения.

Таким образом, в 1880-х годах в России повторилось то, что происходило в странах Западной Европы (гораздо раньше вступивших на путь "прогресса") накануне эпохи Возрождения и непосредственно в эту эпоху. Но повторилось, надо прямо сказать, в несоизмеримо менее жестоком и широкомасштабном виде. Вспомним также, что в XIX веке погромы (ранее, чем в России) произошли в Австрии и Германии.

Обо всем этом необходимо знать потому, что иначе не будет ясна несомненная искусственность и, более того, злонамеренность "превращения" России в некую "страну погромов" (или даже их "родину"), - почему, мол, и само это всемирно известное слово пришло именно из русского языка...

Но пойдем далее. Первый действительно страшный кровавый погром разразился на территории Российской империи с 6 (точнее, начиная с 7-го) по 8 апреля 1903 года в Кишиневе. Здесь погибли тогда 43 человека, из которых 39 были евреи. Подробную картину этого погрома дает объемистый 1-й том "Материалов для истории антиеврейских погромов в России", изданный в Петрограде в 1919 году известными еврейскими историками С. М. Дубновым и Г. Я. Красным-Адмони.

В томе представлены материалы и враждебные евреям, и вполне им сочувственные (как, например, официальные записки прокурора А. И. Поллана), но основной ход событий во всех материалах одинаков: во второй половине дня 6 апреля в Кишиневе началось, пользуясь юридическим языком, "повреждение" и "похищение" имущества евреев, и лишь поздно вечером полиция и войска разогнали погромщиков; утром же 7-го евреи, вооружась чем попало, а также револьверами, решили расправиться с погромщиками, и после убийства (выстрелами из револьверов) одного или, по другим сведениям, двух и ранении нескольких "христиан" начался уже не погром в прежнем смысле, а жестокое побоище, в результате которого 39 евреев было убито и множество ранено.

Проведя расследование, прокурор А. И. Поллан (отнюдь не враждебный евреям человек) писал 11 апреля 1903 года о ходе событий в Кишиневе, начиная с 6 апреля:

"Молодежь, состоящая преимущественно из подростков, начала бить стекла в еврейских домах, выбрасывать их имущество и уничтожать его... Угрожающего характера беспорядки не принимали... К вечеру, когда пригласили войска, были арестованы 62 человека. На другой день, 7 апреля, беспорядки возобновились... Некоторые евреи, защищая свое имущество, начали стрелять из револьверов, и один из них, который застрелил одного из буянов, был немедленно убит. Затем были убиты и ранены многие евреи... В настоящее время убитых уже насчитывают более 40... Из христиан убито 3 человека... Убитых евреев из огнестрельного оружия нет". [ 74 ]

В позднейшей записке А. И. Поллан сообщал о выяснившемся к тому времени факте, который вызвал наибольшее ожесточение погромщиков: "Следствием установлено, что убит был один христианский мальчик" (там же, с. 203). В дальнейшем было убито и несколько еврейских детей...

При этом следует учитывать, что в Кишиневе, согласно переписи 1897 года, на 108403 человека населения приходилось 50257 человек иудейского вероисповедания (то есть 46,3 %); это объясняет особую напряженность столкновения.

Наконец, необходимо иметь в виду, что Кишинев и Бессарабская губерния (позднее - Молдавия) вообще представляли собой - с точки зрения отношений основного населения и евреев - настоящий пороховой погреб, для взрыва которого вполне достаточно было и одного револьверного выстрела. В. В. Розанов, который позднее провел лето в Бесарабии, так изложил представления местных жителей о ситуации, создавшейся в Бессарабской губернии (текст этот, затерявшийся в подшивках газеты "Новое время", разыскал и опубликовал в культурнейшем современном журнале "Литературная учеба" В. Г. Сукач):

"Сила его (речь идет об экономической силе еврейства. - В.К.) всегда больше силы окружающего населения, хотя бы евреев была горсточка, и даже всего пять-шесть семей, ибо эти пять-шесть семей имеют родственные, общественные, торговые, денежные связи с Бердичевым и Варшавой, да и с Венгрией, с Австрией; в сущности со всем светом. И этот "весь еврейский свет" поддерживает каждого Шмуля из Сахарны (бессарабская местность, где жил Розанов. - В.К.), и "Шмуль в Сахарне" забирает всю Сахарну в свои руки, уже для пользы не своей, а всего совокупного еврейства, ибо, укрепившись здесь, он немедленно призывает сюда родственников, родичей, единоверцев в помощь себе (стоит сообщить, что в 1847 году в Бессарабской губернии проживало 20232 еврея, а всего через 50 лет, в 1897 году, в 11 раз больше - 228528 (!); см. ЕЭ, т. 4, с. 373, 377. - В.К.), в компанию с собою, в сущности за один обеденный стол с собою, где они кушают темную молдавскую Сахарну, кушают ее посевы, ее птицу, ее скот, все это скупая за бесценок через моментально образуемые синдикаты и не подпуская никакого чужого покупателя ни к какому продукту, сырью, свежине. Сахарна пашет, работает, потеет, а евреи ее пот обращают в золото и кладут в карман. Они имеют "у своих" бесконечный кредит под свои способности, под свою живость, под свою оборотливость. Какая же с ними конкуренция, когда в каждой точке они - "все", а всякий русский, хохол, валах - "один".."

Изложив это, В. В. Розанов отметил: "Передаю все в том "сыром материале", как взял с земли, не прибавляя ни размышления, ни даже "да" или "нет"...". [ 75 ]

Впрочем, Розанов с самого начала представил свой рассказ как обобщение того, что он слышал от бессарабцев: они воспринимали деятельность евреев как своего рода высасывание соков из их земли и из них самих. И в разрушении и грабеже имущества евреев они усматривали некое "восстановление справедливости".

Однако беспристрастный наблюдатель с полным правом возразит, что никакого насилия или хотя бы беззакония евреи по отношению к бессарабцам не совершали: они только умело и сплоченно занимались финансово-торговой деятельностью. И никто не мешал "туземцам" сплотиться и потеснить евреев в честном экономическом соревновании. И тот факт, что они вместо этого устроили погром, свидетельствует только об их деловой несостоятельности, заставлявшей их прибегать к грубой силе. Наконец, это особенно безнравственно потому, что в целом евреи составляли меньшинство населения Бессарабии (всего около 12%); естественно предположить, что при количественном равенстве "туземцы" и не решились бы на погром...

Все это в сущности неоспоримо; но если возвратиться к сделанному по материалам ЕЭ обзору истории конфликта евреев с основным населением, нетрудно убедиться, что дело, как правило, доходило в какой-то момент до погромов, - будь то в Англии, Франции, Германии или Австрии. То есть все "туземцы" оказывались несостоятельными...

Это, надо думать, означает, что экономический конфликт был неразрешим на экономической же почве. И в самом деле: евреи в начале XX века составляли 4 с небольшим процента населения Российской империи, но если говорить о людях, занятых в торговле, то согласно переписи 1897 года в городах империи их насчитывалось 618926, и 450427 из них были евреи (ЕЭ, т. 13, с. 649), то есть торговцев всех других национальностей имелась 168499 человек - почти в три раза (точно - в 2,7) меньше! При таких условиях собственно экономическое соревнование, конечно, было невозможно; конкурентам евреев не доставало для соревнования на равных более 280000 торговых людей...

Эти цифры характеризуют положение в Российской империи в целом; но тут же в ЕЭ отмечено, что "одни евреи сообщают Бессарабии торговое движение" (там же, с. 647).

Словом, конфликт предстает как поистине неразрешимый. При этом необходимо еще иметь в виду, что конфликт тогда был совершенно очевидным, наглядным: любой житель Бессарабской губернии, будучи вовлечен "прогрессом" в торгово-финансовые отношения, неизбежно самым непосредственным образом сталкивался в своем повседневном быту с евреями, почти целиком держащими в своих руках торговую сферу. Это важно учитывать потому, что для позднейшего, еще более "прогрессивного" устройства общества такое прямое и постоянное столкновение уже вовсе не характерно: люди, в чьих руках находится финансово-торговое владычество, в сущности, "невидимы", они не соприкасаются на бытовом уровне с большинством населения.

В Бессарабской же губернии 1903 года все было, так сказать, обнажено, и жители усматривали в забравших в свои руки торговлю евреях безнаказанных грабителей (см. приведенный выше текст В. В. Розанова). И дело обстояло, очевидно, примерно так же во всех странах, где конфликт обострялся в конечном счете до погромов...

Констатация этого факта отнюдь не означает, конечно же, перекладывания вины за кишиневский погром (как и другие погромы) на евреев. Речь идет только об уяснении тяжести, даже - что уже было отмечено - неразрешимости конфликта. Ведь погромы обычно изображаются как порождение некой иррациональной злодейской воли, чуть ли не садизма, - что, конечно же, абсолютно неверно. А тот факт, что в Кишиневе совершались в прямом смысле слова зверские убийства евреев, был обусловлен, без сомнения, использованием огнестрельного оружия, которое опять-таки нарушило принцип борьбы на равных, - поскольку у погромщиков оружия не было, а евреи составляли почти половину (46 с лишним процентов) населения города.

Разумеется, и это отнюдь не снимает вину с погромщиков; дело идет только об объективном понимании ситуации. Ведь вообще-то безусловно господствует точка зрения, согласно которой евреи в конфликтах с остальным населением Земли всегда и везде, в любой стране и в любое время являли собой абсолютно ни в чем не повинные жертвы корыстных, тупых и жестоких палачей. Это, конечно, не значит, что уместно и достойно выдвигать - пусть даже со всяческими оговорками - противоположную точку зрения (что во всем виноваты-де только евреи). Поскольку погромщики обычно первыми начинали насилие, никакие последующие события не могли их "оправдать", снять с них исходную вину.

Именно так оценил ситуацию один из наиболее выдающихся идеологов "черносотенства" епископ Антоний Волынский (о нем уже не раз шла речь), который вскоре после кишиневского погрома произнес "слово" о нем, получившее широкую известность и признание. Стоило бы привести здесь это "слово" целиком, но оно весьма обширно, и я ограничусь цитированием начала.

Епископ Антоний сказал, что "доходят до нас печальные позорные вести о том, что в городе Кишиневе... происходило жестокое, бесчеловечное избиение несчастных евреев... О, Боже! Как потерпела Твоя Благость такое поругание!..". [ 76 ]

В связи с кишиневским погромом необходимо коснуться еще одной стороны дела. Об этом погроме говорится особенно много и часто потому, что в отличие от принесших еще большие жертвы погромов 1905 года, разразившихся непосредственно в условиях Революции, кишиневский предстает как особенно прискорбный: в мирное, в общем, время были зверски убиты десятки людей. И этот погром нередко квалифицируется как одно из наиболее тяжких "преступлений русского народа". Так, историк Владлен Сироткин недавно написал послесловие к двум посвященным кишиневскому погрому документальным повестям эмигранта Семена Резника, объединенным под заглавием "Кровавая карусель". Послесловие это начинается многозначительной сентенцией: "Читать "Кровавую карусель"... мне, русскому человеку, тяжело и больно". Далее дано следующее "объяснение" этой тяжести и боли, гнетущих "русского человека" В. Сироткина: "... главную заслугу Семена Резника я вижу в том, что он своей книгой пытается понять, почему в части русского народа... росла и набирала силу неприязнь к "инородцам", прежде всего к евреям?" [ 77 ]

Однако едва ли Резник в своей книге "пытается понять" именно это, так как в его повестях не раз сообщается о национальной принадлежности кишиневских погромщиков, и речь идет только о молдаванах, некоторые из коих даже не знают ни слова по-русски. Это вполне понятно, ибо Бессарабия (ныне - Молдова) вошла в состав Российской Империи лишь в 1812 году и не могла менее чем за столетие стать собственно "русской" провинцией (кстати сказать, после 1917 года, когда Бессарабия - до 1940 года - стала провинцией Румынии, погромы там происходили постоянно).

И еще одна деталь - вроде бы мелкая, но весьма существенная. В. Сироткин утверждает, что своего рода инициатором кишиневского погрома был, как он его не раз называет, "Павел Александрович Крушеван". Почему так торжественно? Да потому, что преследуется - сознательно или бессознательно - цель скрыть тот факт, что Крушеван принадлежал к знатному молдавскому роду, чем очень гордился, и носил чисто молдавское имя Паволаки (а не Павел).

Да, читать о кишиневском погроме и тяжело, и больно, но по меньшей мере неуместно внедрять в разговор об этом "русского человека" и "русский народ". Владлен Сироткин может, конечно, возразить, что погромы имели место в начале века и в других, более "обрусевших" провинциях, но есть все же нечто недостойное и даже зловещее в "приписывании" именно кишиневского погрома русскому народу. Ведь это совершенно то же самое, что обвинить сегодня русский народ в зверствах по отношению к гагаузам, абхазам или туркам-месхетинцам!

Столь же недостойный характер имеет и произведенное здесь же В. Сироткиным "сопоставление" России и Франции в свете двух судебных процессов - Дрейфуса, в защиту которого выступал Золя, и Бейлиса, защищаемого Короленко. "По счастью, - объявляет В. Сироткин, - сторонников Э. Золя во Франции оказалось больше, чем в России сторонников В. Короленко, и антисемиты там потерпели сокрушительное поражение... В России, увы, все обстояло по-другому"... и т.д.

Это рассуждение рассчитано либо на совершенно неосведомленных, либо на до тупости распропагандированных читателей. Ведь Бейлис был при первом же судебном решении признан полностью невиновным, между тем как Дрейфус сначала был приговорен к пожизненному заключению на Чертовом острове в Южной Америке, получившим прозвание "сухая гильотина", и провел там 5 мучительных лет, затем на новом суде его еще раз приговорили - теперь уж, правда, только (!) к десяти годам, - далее он был - под громадным давлением "дрейфусаров" - помилован (но не оправдан!) и, наконец, еще через семь лет (!) признан невиновным.

Нельзя не добавить к этому, что и Золя за свою поддержку Дрейфуса был приговорен к году тюрьмы и трем тысячам франков штрафа и спасся только ловким бегством в Англию, где дождался акта помилования; между тем Короленко "пострадал" разве лишь от большого количества устроенных тогда в его честь банкетов. Не приходится уже говорить о том, что в1917-1918 годах почти все обвинители Бейлиса (начиная с прокурора О. Ю. Виппера - брата знаменитого историка) оказались в тюрьмах и уже не вышли оттуда живыми. Так где же, спрашивается, было "больше сторонников"? И не стыдно ли, тов. Сироткин, публиковать подобную дезинформацию?

"Черносотенный" епископ Антоний, говоря о кишиневских событиях, высказал отношение к погромам, присущее не только ему лично, но и русской Церкви в целом, - хотя бессовестные пропагандисты распространяли (и продолжают распространять) абсолютно клеветническое обвинение Церкви в "сочувствии" и даже чуть ли ни в содействии погромам.

Впрочем, нельзя не коснуться и другой - столь же клеветнической версии, согласно которой погромы "организовало"-де Российское государство, то есть конкретно - правительство. В первой действительно исследовательской работе, освещающей этот вопрос, - в уже не раз упомянутой книге В.А. Степанова, - на основе тщательного изучения архивных и других материалов сделан следующий вывод: "Нет сведений о прямой причастности правительства к этим (погромным. - В.К.) делам", и в то же время налицо многочисленные "документы, свидетельствующие только о желании властей немедленно прекратить избиение вверенного их попечению населения". [ 78 ]

Правда, В.А. Степанов, на которого давят начавшиеся еще в 1900-х гг. "разоблачения" мнимых правительственных "инициаторов" погромной вакханалии, все же допускает возможность неких - пока, правда, не обнаруженных - сугубо "тайных" действий власти в этом направлении. Слишком велика была обработка умов, чтобы можно было - даже после тщательного исследования - освободиться от много лет вдалбливаемой версии - пусть и воистину нелепейшей.

Нелепа она хотя бы уже потому, что для всякой власти опасны и, в конечном счете, гибельны любые насильственные акции самого населения. В высшей степени характерно, что противоеврейские погромы начала 1880-х годов действительно стремилась подтолкнуть и разжечь отнюдь не власть, а, напротив, главная революционная организация тех лет - партия Народной воли, о чем писал, например, Ю.И. Гессен: "...судя по партийному органу, члены партии считали (и правильно считали! - В.К.) погромы соответствующими видам революционного движения; предполагалось, что погромы приучат народ к революционным выступлениям; некоторые члены Исполнительного Комитета (Народной воли. - В.К.) изготовили 30 августа 1881 года прокламацию, призывавшую к разгрому евреев" (т. 12, с. 617-618).

Между тем правительство сразу же после первого погрома 1881 года издало циркуляр, где о погромщиках говорилось, как об опасных преступниках, которые "впадают в своеволие и самоуправство... Подобные нарушения порядка не только должны быть строго преследуемы, но и заботливо предупреждаемы: ибо первый долг правительства охранять безопасность от всякого насилия и дикого самоуправства" (там же, с. 615). Как уже сообщалось, во время погромов 1880-х годов вызванными войсками были убиты 19 погромщиков и множество из них ранены. А в Уложение о наказаниях, как уже говорилось, была введена специальная статья о погромщиках.

Что же касается кровавых событий 1903 года в Кишиневе, сотни погромщиков были после них осуждены, а представители местных властей во главе с губернатором были с позором отправлены в отставку - прежде всего за то, что не обеспечили своевременных и решительных действий военной силы для пресечения погрома.

И вот, несмотря на эти очевидные и бесспорные факты, до сего времени чуть ли ни господствует основанная на различных слухах и совершенно сомнительных "документах" (вроде якобы перехваченных кем-то "секретных инструкций") версия, согласно которой погромы организовывало правительство, отдавая-де тайные приказы местным властям. Пропагандистов сей версии не смущает даже то, что за допущенные погромы эти самые местные власти достаточно сурово наказывались (и тем не менее в других местах именно власти якобы продолжали готовить новые погромы!).

Нельзя не отметить, что мнение о "правительственной" организации погромов нередко пытаются обосновать, ссылаясь на сочувствие погромам со стороны каких-либо отдельных лиц, причастных власти. Однако полная несостоятельность такого подхода очевидна, ибо в составе тогдашних властей имелось множество отдельных людей, сочувствовавших Революции, что, понятно, не дает оснований считать власть организатором Революции (так, например, революционерам оказывал немалую помощь - что давно уже точно выяснено - директор департамента полиции в 1902-1905 годах А.А. Лопухин; именно он, кстати, "разоблачал" тех отдельных правительственных лиц, которые вроде бы были готовы способствовать погромам).

И остается только поражаться доверчивостью тех, кто не способен отвергнуть пропагандистские фальшивки о правительственном "руководстве" погромами, сфабрикованные в целях дискредитации Российской власти, - что было обязательной и постоянной задачей всех революционных и либеральных идеологов.

Уже упомянутый действительно серьезный еврейский историк Ю.И. Гессен писал в 1926 году, что само по себе "возникновение в короткий срок на огромной площади множества погромных дружин (речь шла о погромах 1880-х годов. - В.К.) и самое свойство их выступлений устраняют мысль о наличии единого организационного центра". [ 79 ] Да, при честном и элементарно разумном подходе "устраняется" даже и сама мысль о правительственной (да и какой-либо иной) организации погромов, но для бесчестных или глупых это, как говорится, не указ.

Реальная причина погромов - в описанном выше (на основе, кстати сказать, работ еврейских историков) тяжелом и в сущности неразрешимом экономическом конфликте, так отчетливо проявившемся в 1903 году в Бессарабской губернии. Конечно, к экономическому конфликту могли примешиваться - и примешивались - идеологические, религиозные и чисто бытовые моменты, но корень все-таки - в финансово-торговой сфере.

Завершая разговор о нелепости версии, согласно которой погромы инспирировались правительством, напомню еще раз, что после того, как Бессарабия оказалась под властью Румынии, погромы там не только не прекратились, но приобретали подчас более ожесточенный характер. В обобщающей статье на эту тему, опубликованной в 1931 году, говорится о противоеврейских погромах в Бессарабии: "Первая волна... прокатилась в 1919-1920, вторая в - 1925. Наконец, уже при правительстве... Маниу (пришло к власти в 1928 году. - В.К.) имел место ряд еврейских погромов". [ 80 ]

Это лишний раз показывает, что дело не в характере государства, а в описанном выше конфликте внутри самого населения.

Дело в том, однако, что если подобный "центр" и существовал, то он никак не мог быть "черносотенным", ибо все такие "центры" возникли в то время, когда волна погромов уже прошла!

В "Еврейской энциклопедии", подготовленной, как мы не раз имели возможность убедиться, стремившимися к объективности авторами, есть специальная статья "Союз русского народа" (соответствующий том - на "С" - вышел в 1912 году), в которой этой политической организации дана, понятно, весьма негативная оценка, но нет даже намека на то, что Союз русского народа причастен к противоеврейским погромам (см. т. 14, с. 519; статья начинается словами "Союз возник в конце 1905 года", - а ведь погромы разразились в октябре).

Опубликованные в те времена материалы, посвященные "черносотенцам", вообще, надо сказать, более правдивы, нежели позднейшие, - уже хотя бы потому, что неудобно было преподносить заведомо лживые сведения о совсем недавно совершившихся событиях (позднее, после 1917 года, многие уже не стеснялись врать напропалую).

Так, более или менее правдив с этой точки зрения весьма подробный обзор событий 1905-го и последующих трех лет, написанный в 1909 году левым кадетом В. П. Обнинским (о данной его объемистой книге под названием "Новый строй" уже не раз упоминалось). Отметив, что "свобода", дарованная манифестом 17 октября, "застала большую часть населения неподготовленной к ее восприятию", Обнинский именно этим объяснял "крайние решения... справа и слева" (с. 8) - то есть в том числе и вал погромов. А далее он выразил своего рода глубокое удивление по поводу того, что за "крайними решениями справа" - то есть погромами - не просматривается никакой "организации":

"... если влияние слева, - писал Обнинский, - не отрицается политическими партиями, поставившими на своих знаменах вполне определенные надписи (скажем, "Долой самодержавие!" - В.К.), то вопрос о воздействии справа и доселе (то есть в 1909 году. - В.К.) не потерял своей остроты и таинственности. Дело в том, что в дни 18 - 30 октября (то есть в "погромный" период. - В.К.) не существовало партий правее конституционно-демократической, и будущие кадры так называемых "монархических" организаций находились еще в распыленном состоянии". [ 81 ]

Недоумение Обнинского вполне понятно. Ко времени его работы над книгой уже давно и постоянно выкрикивались обвинения в адрес Союза русского народа и "черносотенных" партий вообще - голословные обвинения в организации погромов. Но Обнинский стремился объективно осветить движение событий и никаких доказательств правоты этих обвинений не находил. Изучив реальный ход дела, он констатировал, что только " за полгода, отделявшие Думу (она открылась 27 апреля 1906 года. - В.К.) от манифеста (17 октября 1905 года. - В.К.), успели образоваться так называемые "монархические" партии, не менее радикально, чем крайние левые, настроенные и заимствовавшие у последних большую часть тактических приемов" (с. 18).

Из этого следовало, понятно, что "монархические" партии никак не могли организовать октябрьские погромы 1905 года, поскольку сами не были еще "организованы", не существовали как способные к какому-либо действию силы.

Правоту В. П. Обнинского подтверждает и вторая солидная работа, затрагивающая интересующую нас тему. Это обширная глава В. Левицкого под названием "Правые партии", вошедшая в изданный в 1909 - 1914 годах в Петербурге пятитомный коллективный труд "Общественное движение в России в начале XX века". В. Левицкий - псевдоним эсдека В. О. Цедербаума, родного брата лидера меньшевиков Л. Мартова (Ю. О. Цедербаума); понятно, что ни о каком "обелении" изучаемых им "черносотенцев" В. Левицкий и не помышлял. Тем не менее он доказывал, что до 1906 года "практика" всех "черносотенных" сил (цитирую) "ограничивалась устройством замкнутых членских собраний", "сводилась преимущественно к закрытым "беседам", не имея ничего общего с "широкой устной агитацией". [ 82 ]

"Черносотенцы" начинают выходить за пределы чисто "кружкового" существования лишь в самом конце 1905 года; В. Левицкий говорит, в частности, о Союзе русского народа: "... вербовка им в члены рабочих началась после декабрьского поражения 1905 года" (декабрьское революционное восстание было подавлено к 20 декабря). И особенно важная информация: Союз русского народа "начинает свою погромную агитацию после взрыва революционерами харчевни "Тверь" за Невской заставой в Санкт-Петербурге 27-го января 1906 года".

К этому "взрыву" мы еще вернемся; пока же отметим, что к октябрьским погромам 1905 года Союз русского народа, согласно выводу В. Левицкого, никакого отношения не имел; он не только не организовывал их, но даже и не "агитировал" за них.

Конечно, до и во время издания работы В. Левицкого высказывались и совсем иные мнения; но это были только чисто эмоциональные приговоры, не подкрепленные хоть какими-либо фактами. Однако постоянно повторяемые выкрики со временем приобретают мнимую "достоверность". И в 1919 году серьезный, казалось бы, еврейский историк С. М. Дубнов счел возможным написать, что в октябрьских погромах 1905 года "участвуют организующиеся "черные сотни"... Здесь полоса погромов достигает своего крайнего полюса (то есть наиболее мощного проявления. - В.К.), к которому примыкает еще два кровавых погрома 1906 года в Белостоке и Седлеце... Оба они были делом уже организованного Союза русского народа". [ 83 ] (С. М. Дубнов не упоминает еще один, последний погром в Тальсене, по-видимому, из-за его незначительности).

В результате возникает по меньшей мере странная картина: в октябре 1905 года погромы достигают прямо-таки невероятных масштабов (их, по подсчетам Д. С. Пасманика, было около 700), хотя "черные сотни" только еще "организуются", а после того, как они "уже организованы", происходит всего 2 или, точнее, 3 погрома (начиная с 1907 года погромов уже вообще не было, если не считать позднейшего военного - то есть по самой своей сути погромного - времени, когда громилась вся Россия вообще).

Помимо этого, нельзя не отметить, что Белосток и Седлец (Седльце) - это чисто польские города (а Тальсен - ныне Талсы - латышский), которые после 1917 года стали (и сейчас являются), естественно, городами возрожденной Польши, и те части их населения, к которым мог апеллировать Союз русского народа, были весьма небольшими (основное население этих городов относилось к Союзу русского народа заведомо враждебно). Кстати, "в широком масштабе еврейские погромы устраивались лишь в независимой Польше" [ 84 ], то есть после, а не до 1917 года.

Словом, суждения С. М. Дубнова ни в коей мере не выдерживают проверку фактами. Но, увы, в позднейшее время все вообще погромы были многократно объявлены "делом Союза русского народа" (С. М. Дубнов - то все же утверждал, что в 1905 году "черные сотни" пока еще только "участвуют", а не всецело управляют погромами) без какого-либо разграничения "организующегося" и "уже организованного" Союза.

Это стало, повторяю, как бы совершенно не нуждающейся в доказательствах аксиомой. Наиболее, пожалуй, удивителен тот факт, что в позднейших сочинениях, затрагивающих вопрос о погромах, нередко есть ссылки на работы В. П. Обнинского и В. Левицкого (работы, во-первых, заведомо "античерносотенные", во-вторых, написанные тогда, когда все выводы можно было проверить и, наконец, работы достаточно основательные), однако действительное содержание этих работ игнорируется.

Так, например, в 1977 году историк Л. М. Спирин, похвалив работу В. Левицкого за то, что в ней содержится "большой фактический материал", утверждает тем не менее, что монархисты-де "возглавили погромы" [ 85 ] - хотя никакого "фактического материала" об этом не имеется...

Впрочем, если быть, как говорится, точным до конца, в работе В. Левицкого "черносотенцы" и погромы все-таки связывались друг с другом, ибо Союз русского народа после 27 января 1906 года начал, по его словам, "свою погромную агитацию". И здесь перед нами открывается существеннейший и по-своему прямо-таки замечательный аспект дела.

В. Левицкий сообщает о развитии событий следующее. Сначала он упоминает о том, что (цитирую) "1-й номер "Русского Знамени" (газета Союза русского народа. - В.К.) вышел 27 ноября 1905 года со следующим программным заявлением от редакции: "... Довольно крови и насилий!" (с. 397). Однако ровно через два месяца, сообщает В. Левицкий, "27 января 1906 года взорвана революционерами харчевня (вернее, чайная. - В.К.) "Тверь" за Невской заставой в Санкт-Петербурге, где в то время происходило заседание рабочих-черносотенцев; в результате 2 убито и 6 тяжело ранено (в их числе видный черносотенный рабочий Лавров), а всего 18 пострадавших... "Русское знамя" начинает свою погромную кампанию сразу после взрыва... Газеты посвящают этому событию несколько статей, в одной из которых говорилось: "Видно силен Союз русского народа, если революционеры уже начали бросать бомбы в чайные заведения... Народ разыщет убийц!.. Пусть же сами пеняют потом на себя" (статья П. Булацеля). В таком же духе, - продолжает В. Левицкий, - пишется ряд статей и произносятся речи на похоронах убитых... Погромный тон черносотенных писаний слышится все явственнее. 29-го март Аполлон Майков (сын поэта) угрожает на страницах "Русского знамени": "Трепещите, когда народ русский станет плечом к плечу..." Нет возможности перечислить все подобные угрозы и погромные призывы на столбцах черносотенных газет... После покушения на Столыпина - на Аптекарском острове (12 августа 1906 года; 27 человек убито, 32 ранено, в том числе дети. - В.К.) - Союз русского народа снова начинает говорить о народном самосуде" (с. 397,409,434.).

Из подобной риторики и был вылеплен "страшный" образ Союза русского народа ("угрожает", "угрозы", "призывы" и т.п. - об этом "способе" запугивания "черносотенцами" уже не раз шла речь выше). В. Левицкий не мог привести ни одного факта, свидетельствующего об "организованных" Союзом русского народа погромах, ибо понимал, что было бы просто несерьезно, даже нелепо напрямую связывать взрывы у Невской заставы и на Аптекарском острове с событиями в далеких польских Белостоке и Седлеце (а других погромов после 1905 года не было) как якобы ответными акциями "черносотенцев".

Но суть дела, собственно, не в этом. Казалось бы, любой нормальный человек, прочитав рассуждения В. Левицкого, должен был прийти в состояние полнейшего недоумения: революционеры беспощадно уничтожали множество людей, а главным "обвиняемым" выставляется все же "Русское знамя", осмелившееся над могилами погибших всего только пригрозить убийцам неким грядущим народным возмездием. Но что поделаешь - таков уж удел "черносотенцев": их слова преподносятся как нечто гораздо более опасное и жестокое, нежели бомбы революционеров.

Да и мало кто замечает, что само понятие "погром" было беззастенчиво переадресовано - оно применяется не к действительным разнузданным погромщикам, а к мнимым. В 1905-1907 годах бесчисленные сокрушительные погромы устраивали вовсе не "черносотенцы", а красносотенцы. Тот же В. Обнинский свидетельствовал: "Фабрикация бомб приняла гомерические размеры... Мастерские бомб открываются во всех городах... Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и магазинов, продолжая жандармскими управлениями и памятниками русским генералам и кончая церквами" (с. 156) - не говоря уже о погромах тысяч дворянских усадеб.

Как констатировалось в предыдущей главе, "зафиксирован" только один случай, когда "черносотенцы" попытались применить бомбы (заложив их в дымоход квартиры Витте), но и тогда им пришлось прибегнуть к помощи обманутых ими революционеров...

И в высшей степени показательно, что В. Левицкий, поставивший задачу заклеймить "черносотенцев"., смог - так как тогда, вскоре после событий, неловко было попросту фантазировать - обвинить их всего лишь в "угрозах"...

Но самое замечательное, пожалуй, состоит в том, что Союз русского народа не только не организовывал, но и никогда не "планировал", не "замышлял" противоеврейских погромов. Мне могут возразить, указав на наличие тех или иных тогдашних листовок, в коих можно усмотреть побуждение к погромам (о некоторых из таких листовок еще пойдет речь). Но отдельные безответственные экстремисты характерны для любого общества, находящегося в состоянии смуты. Что же касается самого Союза русского народа как организации, никаких действительных призывов к погромам от его имени никогда не было. Об этом, кстати сказать, неопровержимо свидетельствует и работа В. Левицкого: если бы прямые "черносотенные" призывы к погромам существовали, автор, вне всякого сомнения, привел бы их; но он процитировал только тексты, выражающие веру в грядущее возмездие, которое ожидает чудовищных революционных убийц.

Более того: В. Левицкий, стремясь быть объективным, сообщает, что Союз русского народа не раз выступал с самым резким осуждением противоеврейских погромов - правда, вместе с тем утверждая, что погромы порождены экономической практикой евреев; так, председатель Главного совета Союза русского народа А. И. Дубровин заявил, что евреи "своими преступлениями довели до преступления русский народ" (с. 434), - то есть недвусмысленно определил погромы как преступление. Весьма выразительно и официальное заявление Союза русского народа от 10 ноября 1906 года:

"Союзу русского народа в лице его Главного совета и местных отделов до сего времени приходилось прилагать немалые усилия к тому, чтобы предотвратить проявления дикого насилия и самосуда (выделено мною. - В.К.; вот действительная "черносотенная" характеристика погромов!) со стороны угнетенного евреями и крайне негодующего населения, особенно в Юго-Западном крае, и таким образом евреи в некоторых случаях обязаны мирным исходом недоразумений исключительно сдерживающему влиянию Союза русского народа" (с. 434).

Кто-нибудь скажет, конечно, что это-де хорошая мина при дурной игре, и что делая такого рода публичные жесты, "черносотенцы" в то же время, мол, тайно организовывали погромы. Однако реальное положение вещей ясно говорит о другом. И Обнинский, и Левицкий доказывали, что Союз русского народа начал свою "агитацию" лишь в 1906 году; но в этом году, как мы видели, состоялись только три погрома в Польше и Латвии, а в Юго-Западном крае, где Союз русского народа действительно пользовался очень большим влиянием, погромов тогда не было вообще (в отличие от октября 1905 года). Так что реальная ситуация подтверждает процитированное заявление Союза русского народа или уж, в крайнем случае, не опровергает его.

В заключении целесообразно возвратиться к проблеме октябрьских - то есть совершившихся еще до образования "черносотенных" организаций - погромов. Как уже говорилось, В. П. Обнинский усматривал в них "таинственность": никакие организации за ними не стоят, а размах погромных акций и количество жертв громадны...

Современный исследователь, С. А. Степанов, тщательно анализируя результаты погромов, столкнулся с еще одной "загадкой": выяснилось, что в ходе октябрьских погромов погибли 1622 человека, и евреев среди погибших было 711 (то есть 43%), а ранено было 3544 человека, и в их числе 1207 евреев (34%) (с. 56,57). Стремясь понять, почему это так, С. А. Степанов пришел к следующему выводу: "Погромы не были направлены против представителей какой-нибудь конкретной нации" (с. 57). Позднее в беседе с корреспондентом он заявил еще более категорически: "... вы допускаете распространенную ошибку, называя погромы еврейскими... Погромы совершались... против революционеров, демократически настроенной интеллигенции и учащейся молодежи". [ 86 ]

Но это, без сомнения, неосновательное умозаключение уже хотя бы потому, что в большинстве захолустных селений, где в октябре 1905 года разразились погромы, попросту не имелось тех "категорий" людей, которые перечислены С. А. Степановым, а если и имелись, то в совершенно незначительных количествах.

Иную "разгадку" дает в своей уже широко известной книге "Бесконечный тупик" (1997) Д. Е. Галковский. Он исходит, в частности, из сообщения очевидца октябрьского погрома в Одессе Исаака Бабеля:

"Евреев били на Большой Арнаутской... Тогда наши вынули... пулемет и начали сыпать по слободским громилам".

Д. Е. Галковский комментирует эту цитату из Бабеля так: "Пулемет. В 1905 году, когда только-только поступил на вооружение (пулеметы вообще были употреблены впервые в англо-бурской войне 1899-1902 годов. - В.К.). Громилы били (кулаками), а по ним сыпали (из пулемета...) Ну, что же, не было погромов? Были, конечно были, - иронизирует Д. Е. Галковский. - Были еврейские погромы. В 80-х годах прошлого века их называли антиеврейские погромы. А потом приставка "анти" куда-то отвалилась. Так что были погромы. Еврейские. Вооруженные до зубов еврейские погромщики, часто в униформе, хладнокровно расстреливали... Или специально учиняли беспорядки, провоцировали русское население...

Михаил Мандельштам, - цитирует Д. Е. Галковский, - изгаляется в своих послереволюционных мемуарах: "Кишиневский погром показал евреям, что на государство они рассчитывать не могут... и в следующем по очереди, гомельском, погроме (29 августа 1903 года. - В.К.) мы уже встречаемся с правильно организованной еврейской самообороной... Погром начали вышедшие из железнодорожных мастерских рабочие... на место действия прибежала еврейская самооборона. Ее выстрелами толпа погромщиков была рассеяна".

То есть, - резюмирует Д. Е. Галковский, - это ничто иное, как "расстрел безоружных рабочих"..." (примечание № 538).

Со многим в этих суждениях нельзя согласиться, ибо вопрос о "пределах необходимой самообороны" исключительно сложен. Но представление о погромах - или хотя бы их части - не только как об "односторонних" нападениях, но о нападениях, которые в какой-то момент превращались нередко в "двустороннюю" схватку, в сражение, где к тому же побеждала другая сторона, без сомнения, верно. Этим и объясняется тот факт, что во время октябрьских погромов 1905 года людей других национальностей погибло и было ранено значительно больше, чем евреев.

Но здесь же следует искать и разгадку самого этого невиданного размаха и накала октябрьских погромов, так удивлявших В. П. Обнинского, задававшегося вопросом об их "организаторах".

Прежде всего следует обратить внимание на опять-таки загадочный факт: Д. С. Пасманик, собравший сведения о 690 октябрьских погромах, указал и все 660 мест, где они происходили. И нетрудно заметить (хотя это до сих пор не было сделано), что 545 из этих мест расположены на сравнительно небольших территориях, прилегающих к Киеву и Одессе. На этих территориях жило менее 20 процентов еврейского населения Российской империи, а между тем именно здесь в октябре 1905 года произошло более 80(!) процентов всех погромов, и именно на этих территориях совершилось подавляющее большинство убийств. Кстати, и сам Д. С. Пасманик, как было отмечено, обратил внимание на ни с чем не сравнимое обилие погромов в указанных регионах, но не дал этому какого-либо объяснения.

В книге С. А. Степанова собраны сведения о том, что как раз в Киеве и Одессе, а также в окрестных городах и селениях имели место особо сильные и решительные действия еврейской "самообороны" (хотя сам автор книги, так же, как и Пасманик, не сделал из этого каких-либо выводов). Он сообщает, например, что в Киеве "сыновья Л. И. Бродского (известный сахарозаводчик-миллионер. - В.К.) застрелили из винтовок двух и ранили трех нападающих (в том числе по ошибке убили помощника пристава, охранявшего дом)", при чем, "власти ограничились легким порицанием" (с. 60).

Зная об этом, уже не удивляешься цифрам, представленным в сборнике материалов о погромах, изданном С. М. Дубновым и Г. Я. Красным-Адмони: в октябре 1905 года в Киеве "во время погрома убито было 47 человек, в том числе 25 % евреев" - то есть 12 человек (с. 293; лиц других национальностей, следовательно, 35 человек). В городе Стародубе (между Киевом и Брянском), как сообщает С. А. Степанов, "явилась еврейская организация самообороны, состоящая из 150 человек молодых евреев, и револьверными выстрелами разогнала толпу громил" (с. 65); слово "разогнала" (часто еще говорилось: "рассеяла") - это, конечно же, не очень точное "определение", это, скорее, эвфемизм, ибо пули ведь отнюдь не только "разгоняют"... Были и превентивные меры "самообороны": "В черносотенные шествия в Одессе были брошены три бомбы. Охранка установила личность одного из покушавшихся... Им оказался анархист Яков Брейтман" (с. 54).

Из этого ясно, что в резких суждениях Д. Е. Галковского есть своя правота. Он пишет, в частности: ".. с одной стороны винтовки, а с другой - кулаки, с одной стороны сознательно организованная провокация, с другой - стихийная вспышка". А С. А. Степанов сообщает, что "11 мая 1905 года (то есть еще за полгода до погромов. - В.К.) в Нежине, уездном городе Черниговской губернии (в 120 км от Киева. - В.К.) были задержаны Янкель Брук, Израиль Тарнопольский и Пинхус Кругерский, которые разбрасывали воззвания на русском языке: "Народ! Спасайте Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими рабами". Одновременно с этим в Чернигове сионисты-социалисты распространяли воззвания на еврейском языке, призывавшие "израильтян" вооружаться. В октябре 1905 года они шли на демонстрациях под знаменами с надписями "Наша взяла", "Сион"..." (с. 58).

Как уже сказано, более 80 процентов октябрьских погромов 1905 года произошло "вокруг" Киева и Одессы, где, очевидно, были сильные центры еврейского сопротивления (а подчас, как выясняется, и превентивного действия). Сопротивление, в свою очередь, порождало ответные вспышки. Отсюда и удивляющее обилие погромных "очагов" в этих регионах. Свою роль, без сомнения, сыграли и те провокации, о коих сообщает С. А. Степанов.

Не буду гадать о целях, которые преследовали эти провокации, но уже сами по себе они свидетельствуют, что проблема погромов более сложна и многозначна, нежели обычно полагают: мол, страшные громилы набрасываются на совершенно беспомощные и как бы не ожидавшие ничего подобного жертвы.

Все вышеизложенное отнюдь не означает, разумеется, что "виноваты" были одни евреи. А. И. Дубровин справедливо назвал погромы "преступлением русского народа" (пусть оно и несовместимо по своим масштабам и жестокости с теми аналогичными преступлениями народов Западной Европы, о коих говорилось выше). И речь идет не о перекладывании вины на евреев, но лишь о том, чтобы выработать объективное представление о погромах в России и, в частности, показать, как использование евреями современного боевого оружия превращало погромы (в собственном смысле этого слова) в сражения, приводившие к сотням жертв. Вместе с тем совершенно ясно, что урон, понесенный евреями в России, был несоизмеримо меньшим, чем урон, выпавший на их долю в аналогичных ситуациях в странах Запада. Возможно, это объясняется самим национальным характером восточных славян (Д. С. Пасманик упомянул, что те же самые крестьяне, которые грабили евреев, спасали их при угрозе убийства).

В связи с этим целесообразно сказать еще о ложности широко пропагандируемого представления, что погромы привели к повальной эмиграции, к бегству евреев из России (как когда-то с Запада), - главным образом в США. С первого взгляда может показаться, что это действительно так: ведь в 1880-1890-х годах из России выехало (по подсчетам ЕЭ) примерно 550 тысяч евреев, а в 1900-1913 - около 860 тысяч (то есть эмиграция возрастала). Естественно возникает соблазн видеть в этом повторение того, что произошло в конце Средневековья с евреями Западной Европы, перед которыми стояла дилемма: либо быть уничтоженными, либо бежать в Восточную Европу.

Но едва ли такое сравнение сколько-нибудь уместно. Во-первых, несмотря на громадность эмиграции еврейское население Российской империи продолжало расти. Как показано в ЕЭ, эмигрировали в1880-1913 годах в среднем 50 тысяч человек в год (то есть приблизительно 1 процент еврейского населения), и все же (цитирую) "эмиграция, однако, не в силах поглотить весь годичный прирост населения (еврейского. - В.К.), исчисляемый примерно в 1,5-2%", - то есть рождаемость обеспечивала прирост на 75-100 тысяч человек в год (в полтора-два раза больше эмиграционного "убытка"!) (т. 16, с. 265). И если в 1897 г. в Империи было 5 млн. 60 тыс. евреев, то в 1917-м - 7 млн. 250 тыс. (Народы России. Энциклопедия. М., 1994, с. 25).

Во-вторых, - и это наиболее важно - эмиграция в своей основе явно была вызвана не погромами, а совсем иными причинами. Это неоспоримо доказано специалистом в данной области К. Форнбергом (И. Х. Розенбергом). Он родился в 1871 году в России, а с 1903 года жил в США, продолжая тесно сотрудничать с еврейскими учеными России. Опираясь на знание ситуации и в США, и в России, он подготовил скрупулезное исследование о еврейской эмиграции, в котором доказал, что нельзя "объяснить эту эмиграцию исключительно или даже главным образом политическими причинами" (ЕЭ, т. 2, с. 239).

Правда, если исходить из содержания его исследования в целом, станет ясно, что даже и эта формулировка неточна и вызвана давлением пропагандистской версии о бегстве евреев из "погромной" России; "политическими причинами" нельзя объяснить эмиграцию евреев из России не только "главным образом", но нельзя вообще. Ибо ведь К. Форнберг убедительно доказал (в том числе с помощью наглядных схем-диаграмм), что в конце XIX - начале XX века рост эмиграции евреев из России в США целиком и полностью соответствовал росту их тогдашней эмиграции в США вообще (то есть из любой страны) и, более того, росту всей европейской (а не только европейских евреев) эмиграции в США (так, в 1880-1890-х годах в США эмигрировало в целом 8,5 млн. человек и в том числе 550 тыс. российских евреев, а в 1900-1913 - 13 млн. человек и в том числе 860 тыс. российских евреев: таким образом, рост эмиграции в целом и еврейской - почти одинаковы: на 53 % и на 56 %).

Но дело не только в этом. К. Форнберг показал, что "еврейская эмигрирующая масса почти целиком состоит из бедняков" (т. 2, с. 244). И особенно выразительны такие данные: в Российской империи торговцы составляли 38,6 процента еврейского населения; между тем в числе эмигрантов в США торговцев было всего-навсего 0,9 процента!

88,2 процента эмигрантов составляли мелкие еврейские ремесленники и люди, находившиеся "в личном и домашнем услужении"; а между тем в составе уже "натурализовавшегося" еврейского населения США торговцев было 29,3 процента. Это означает, что многие прибывшие в США ремесленники и прислуга добивались здесь своих целей. (т. 2, с. 244).

"Хорошо известно, что именно торговцы были первыми и главными жертвами погромов; более всего громились магазины, шинки и лавки. Но, оказывается, как раз торговцы-то, в сущности, вообще не эмигрировали из России (менее одного процента эмигрантов...).

Все это не значит, что погромы вообще не влияли на тех или иных отдельных эмигрантов; однако К. Форнберг убедительно доказал, что массовая эмиграция евреев из России в США вызывалась все же другими причинами, - прежде всего специфическими "возможностями", присущими тогдашней экономической ситуации в США, где "шанс" разбогатеть был намного более вероятным, нежели в России.

Итак, погромы, имевшие место в Российской империи, невозможно, немыслимо сопоставлять с "катастрофами", пережитыми в свое время евреями Западной Европы, когда вопрос стоял категорически - либо бегство, либо гибель - и когда по сведениям ЕЭ, погибло 3 80000 человек, 40 процентов тогдашнего мирового еврейства. В России же погибло менее 1000 человек; но и это явно было обусловлено схватками погромщиков с еврейской "самообороной", схватками, в которых погибло больше погромщиков, нежели евреев (кстати, никаких сведений о сопротивлении евреев во время их западноевропейской катастрофы нет; по-видимому, оно было абсолютно невозможно).

Достаточно часто погромы в России "сопоставляют" с другой, позднейшей катастрофой, пережитой евреями Европы в период господства германского нацизма. Это, прямо скажем, наглейшее сопоставление несопоставимого; ведь в 1940-х годах погибло - как утверждают - от 4 до 6 миллионов евреев (то есть от 40 до 60 процентов еврейского населения Европы) и "ставилась задача" их полного уничтожения. Между тем в российских погромах, нередко превращавшихся, как мы видели, в сражения, погибло менее одной тысячи евреев (то есть 0,0002 процента евреев России) и примерно столько же людей других национальностей.

И все же это сопоставление стало излюбленным занятием многих профессиональных русофобов...

Один из наиболее влиятельных из них - живущий в США Уолте Лакер - считает почему-то нужным присылать мне свои сочинения. В одном из них он пишет, что-де "Kоzhinov one of the most eloquent and erudite spokesmen of Russian party"; [ 87 ] однако у меня нет никаких оснований вернуть ему комплимент - пусть даже и с указанием на его принадлежность к "Anty-Russian party". В 1991 году Лакер издал объемистую книгу "Россия и Германия. Наставники Гитлера", где пытается "доказать", что Союз русского народа будто бы ставил перед собой задачу физического уничтожения еврейского народа, "предвосхитив" тем самым германский нацизм. "Доказательства", которые пускает в ход Лакер, представляют собой беззастенчивую фальсификацию. Так, он ссылается на произнесенную в апреле 1911 года речь "черносотенного" депутата Государственной Думы Н. Е. Маркова, утверждая, что-де (цитирую), "как Марков считал, все евреи "до последнего" должны быть перебиты в предстоящих погромах. Союз (русского народа. - В.К.) внес свою лепту в воплощение этой идеи в жизнь, организуя жестокие погромы". [ 88 ]

Лакер явно надеялся, что никто не будет проверять его "информацию" по стенограммам думских заседаний. Вот, что сказал тогда Н. Е. Марков, обращаясь к депутатам, постоянно и нередко яростно отстаивавшим интересы евреев: "В тот день, когда при вашем соучастии, господа левые, русский народ убедится окончательно в том, что... уже нет возможности обличить на суде иудея... в тот день, господа, будут еврейские погромы. Но не я накличу эти погромы и не Союз русского народа; вы создадите погром, и этот погром не будет таким, какие бывали до сих пор, это не будет погром жидовских перин, а всех жидов начисто до последнего перебьют". [ 89 ]

"Излагая" речь Маркова, Лакер употребил давно опробованный прием фальсификации. Начиная с 1917 года постоянно утверждалось, например, что знаменитый предприниматель П. П. Рябушинский призывал своих единомышленников придушить русский народ "костлявой рукой голода". Между тем Павел Павлович сказал 3 августа 1917 года на торгово-промышленном съезде следующее: "К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились". [ 90 ]

Итак, и в том, и в другом случае речь шла о чреватой тяжелейшими последствиями политике левых сил, но оба высказывания были лживо перетолкованы как призывы к злодейским акциям правых. Однако главная ложь Лакера даже не в этом: он пытается внушить, что после речи Маркова Союз русского народа "организовал жестокие погромы", хотя не может не знать, что никаких погромов в то время не было!

И все это - ради мифа или, точнее, блефа о том, что "черносотенцы" были-де "наставниками Гитлера".

Глава 5

Истинная причина травли "черносотенцев"

Уже после того, как предыдущая глава ("Правда о погромах") была опубликована, я познакомился с содержательным обзором изданной в 1992 году Кембриджским университетом пространной (почти 400 страниц) книги, посвященной именно погромам в России; этот коллективный и международный по составу авторов научный труд озаглавлен так: "Погромы: противоеврейское насилие в новейшей русской истории". [ 91 ] И я, признаюсь, с глубоким удовлетворением воспринял тот факт, что основные выводы авторов этого новейшего труда во многом совпадают с выводами, предложенными мною в главе "Правда о погромах".

В труде, о котором пойдет речь, весьма критически оценено большинство предшествующих сочинений о погромах в России. Как говорится в обзоре, "в устоявшейся десятилетиями историографии этого вопроса (вопроса о погромах. - В.К.) безраздельно господствовало мнение..., что погромы - результат прямого вмешательства царского правительства или по крайней мере созданных им организаций типа... "Союза русского народа"...". [ 92 ] Авторы труда по сути дела отвергают это "мнение".

Так, историк из Израиля Михаэль Аронсон доказывает, что как раз напротив, "погромы явились неожиданными" и для правительства России, и для "черносотенцев". Вполне понятно, что ни о каком "руководстве" не может быть и речи, если погромы, по словам Аронсона, явились неожиданностью и для царя и его министров, "посчитавших погромы делом рук анархистов, ... и даже для редакторов антисемитских газет" [ 93 ] (о понятии "антисемитизм" еще пойдет речь).

Я писал в главе "Правда о погромах", что погромы в России начались в силу экономической ситуации, создавшейся через два десятилетия после реформы 1861 года. М. Аронсон говорит то же самое; по его определению, причина погромов "ускоренная модернизация и индустриализация, проходившая в России между 1860 и 1880 гг." (там же).

Правда, много лет активно пропагандируемое "мнение" не преодолено в рассматриваемом труде до конца. Так, один из авторов труда, Роберт Вайнберг, всерьез воспринимает прозвучавший в 1906 году в зале Государственной Думы из уст либеральничавшего князя С. Д. Урусова анекдот, согласно которому полицейский ротмистр Комиссаров заверял: "Погром можно устроить какой угодно, хотите на десять человек, хотите на 10 тысяч". Особенно забавно, что на той же странице обзора совершенно верно утверждается (как и в моей главе "Правда о погромах"): "Правительство страшилось любого народного насилия, включая погромы, видя в них угрозу существующему порядку" (там же). И, конечно же, офицер полиции, действительно предлагавший "устроить погром", был бы по меньшей мере уволен со службы.

Но несмотря на "отрыжки" прежнего долго господствовавшего "мнения", общий итог труда формулируется так: "И все же скорее не правы "историки-традиционалисты" (Дубнов, Гринберг, Моцкин), писавшие о "погромной политике царизма"..." (с. 233-234).

Как видим, в этом выводе есть смягчающие "оговорки" ("все же", "скорее"), но нельзя не учитывать, что потребовалась, если угодно, своего рода смелость для опубликования такого вывода, ибо несогласие с "мнением" о якобы имевшей место "погромной политике царизма" еще и сегодня вполне может быть квалифицировано как "махровый антисемитизм"! Ведь об этой "политике" в течение нескольких десятилетий постоянно и категорически писали многие авторитетные в еврейских кругах историки.

В цитируемом обзоре совершение верно сказано, что "мнение" о руководящей роли "царского правительства" и Союза русского народа в погромах "безраздельно господствовало", а шло оно, это мнение (цитирую) "от статей революционных публицистов-современников, а также Нестора русско-еврейской историографии - С. Дубнова и вплоть до маститого недавно скончавшегося израильского историка Ш. Эттингера" (с. 232).

Здесь я не могу не высказать определенные полемические соображения. Если верить приведенной цитате, до появления нынешнего труда все еврейские и либеральные авторы, писавшие о погромах в России, возлагали вину за них на правительство и Союз русского народа. Не знаю, как это получилось, но в данном случае выявляется недостаточная историографическая осведомленность авторов труда. В моей главе "Правда о погромах" цитировались работы и наиболее серьезных "революционных публицистов-современников" - В. Обнинского и В. Левицкого, - и видных еврейских ученых начала века Д. С. Пасманика и Ю. И. Гессена, - которые отнюдь не разделяли "мнение" об организации погромов правительством и Союзом русского народа. Авторы нынешнего труда в сущности возвращаются к этой объективной точке зрения, отказываясь от версии, которая стала "безраздельно господствовать" позднее, после 1917 года.

И еще одно частное полемическое замечание. В вошедшей в труд статье исследователя из США Александра Орбаха "Развитие российской еврейской общины в 1881-1903 гг." речь идет о долгой подготовке решительного еврейского со противления погромам. Так, А. Орбах утверждает, что "немедленные ответы на Кишинев, активная самооборона... были... плодами более чем двадцатилетних усилий" (с. 23 5). Под "немедленными ответами" на погром в Кишиневе, разразившийся в апреле 1903 года, имеются в виду прежде всего активнейшие действия хорошо вооруженного еврейского отряда в Гомеле в августе того же года.

Тема боевого сопротивления погромам весьма важна, ибо, как показано в моей предыдущей главе, именно здесь кроется причина сотен человеческих жертв в погромах начала XX века, которые нередко из погромов в истинном смысле этого слова превращались в сражения. Следовало бы только сказать (и в этом мое замечание), что вооруженное сопротивление евреев имело место и в Кишиневе, но оно было плохо организовано, и потому евреев погибло намного больше, чем разъяренных их выстрелами невооруженных погромщиков. А всего через четыре месяца в Гомеле дело обстояло уже обратным образом: убитых и раненых погромщиков было больше, чем евреев.

Говоря о новейшем труде еврейских историков, нельзя не упомянуть о "русоведе" Уолтере Лакере, чьи нелепые россказни рассматривались в предыдущей главе. Едва ли стоит сомневаться в том, что и после выхода в свет этого труда Лакер и ему подобные по-прежнему будут распространять свои абсолютно лживые рассуждения и о "погромной политике царизма", и о якобы прямом предшественнике нацизма - Союзе русского народа, который-де ставил своей задачей в "организуемых" им (по словам Лакера) "жестоких погромах" уничтожить шесть с лишним миллионов евреев, живших в тогдашней России.

После издания кембриджского труда особенно неприглядной становится фигура этого враля, облеченного тем не менее почетными научными титулами и должностями. Естественно возникает вопрос: как воспринимают его писания объективные историки, - хотя бы те, которые приняли участие в кембриджском труде? Мне хорошо известно, что идеологический тоталитаризм в США, хотя он во многих отношениях совсем не похож на тоталитаризм коммунистического образца, имеет огромную силу и влияние, и никакое даже самое авторитетное сообщество ученых не способно ему противостоять. И все же хочется надеяться, что профессиональные лжецы в обличье историков когда-нибудь получат в США прямой отпор объективных исследователей.

Итак, обвинение "черносотенцев" в организации противоеврейских погромов - чистейшей воды блеф, что признают сегодня, как мы видели, и еврейские историки, стремящиеся к действительному изучению проблемы. И вот тут мы впрямую сталкиваемся с исторической "загадкой": почему и зачем "черносотенцев" превратили в нечто чудовищное, в каких-то прямо-таки титанических злодеев, которые, по уже цитированному определению "Малой советской энциклопедии" 1931 года, "залили страну морем крови"? Ведь ничего подобного не было и в помине, и если уж говорить о "крови", то во время наибольшего подъема "черносотенного" движения ее беспощадно лили как раз всякого рода "красносотенцы" которые, по убедительным подсчетам историка из тех же США Анны Гейфман, убили в 1900-х годах около 17 тысяч человек [ 94 ] ("черносотенцам" же приписывают, как было показано выше, максимум три убийства). Конечно, 17 тысяч - незначительное количество в сравнении с убитыми после 1917 года, но все же нельзя не задуматься о поистине диком несоответствии: "красносотенцы" убивают тысячи и тысячи людей, а в общественное сознание вбивается заведомая ложь о "море крови", пролитом "черносотенцами"...

Итак, ради чего же всячески клеветали на "черносотенцев", превращая их в как бы ни с чем не сравнимых чудовищ?

Из изложенных в этой моей книге (в ее целом) фактов естественно вытекает вывод: "вина" Союза русского народа и "черносотенцев" вообще заключалась не в каких-либо действиях (ибо если не все, то абсолютное большинство их "акций" выдумано их противниками), но в словах, - в том, что они писали и говорили. Выше не раз цитировалась, например, более или менее объективная работа В. Левицкого "Правые партии" (1914), где обвинения в адрес "черносотенцев" целиком и полностью относятся к произнесенным ими речам и опубликованными ими статьям.

Да, "вина" этих чудовищных "черносотенцев" состояла по сути дела в том, что они говорили (как впоследствии стало вполне очевидно) правду о безудержно движущейся к катастрофе России, - правду, которую никак не хотели слышать либералы и революционеры.

Видный "черносотенный" деятель П. Ф. Булацель обращался в 1916 году к либеральным депутатам Думы: "Вы с думской кафедры призываете безнаказанно к революции, но вы не предвидите, что ужасы французской революции побледнеют перед ужасами той революции, которую вы хотите создать в России. Вы готовите могилу не только "старому режиму", но бессознательно вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан. Вы создадите такие погромы, такие варфоломеевские ночи, от которых содрогнутся даже "одержимые революционной манией" демагоги бунта, социал-демократии и трудовиков!" [ 95 ]

Можно издать несколько томов, состоящих из таких провидческих высказываний "черносотенцев". Но либералы (не говоря уже о революционерах) с пеной у рта оспаривали эти точные прогнозы или просто высмеивали их.

Вместе с тем речи и статьи "черносотенцев" представлялись им очень опасными для их целей; они полагали (и, кстати, как будет показано ниже, совершенно напрасно), что "черносотенцы" способны убедить широкие слои народа в необходимости сопротивляться "прогрессу"; при этом, как уже говорилось, "черносотенцы" относились к "прогрессу" гораздо более непримиримо, чем российские власти. Именно поэтому на "черносотенцев" и обрушивался непрерывный град всяческих "разоблачений", именно потому их стремились всеми возможными способами дискредитировать и шельмовать.

Разумеется, "черносотенные" идеологи в своей борьбе против Революции проявляли нередко крайнюю резкость и, конечно, далеко не каждое их утверждение было справедливо и точно. Но, во-первых, они вели все же именно идеологическую борьбу, их оружием было слово, а во-вторых, в основе своей их понимание сути Революции и предвидение ее катастрофических последствий были все же совершенно правдивыми и удивительно прозорливыми.

Говоря об этом, не могу не коснуться вопроса, который поставил в своем письме один из моих читателей. Он выразил недоумение по поводу того, что, несмотря на совершенно очевидную ныне правоту "черносотенцев", вполне ясно предвидевших, к чему приведет страну Революция, последняя все же победила.

Позволю себе сказать, что читатель этот недостаточно внимателен. Мне представляется, что в главе "Что такое Революция?" я достаточно определенно и доказательно писал о безусловной неизбежности победы Революции. Речь шла там об исключительно, невероятно мощном и стремительном развитии, росте России с 1890-х годов, - том заведомо чрезмерном росте, который и не мог иметь иного итога - только революционный взрыв. К уничтожению существующего порядка самым активным образом стремились обладавшие громадными капиталами предприниматели, способная мощно воздействовать на умы и души интеллигенция и могущий выставить организованные человеческие массы рабочий класс.

Разумеется, цели и интересы этих сил были нередко глубоко различны, но их объединяла уверенность в том, что для осуществления их постоянно растущих вожделений необходимо разрушить или хотя бы коренным образом изменить сложившийся за века строй бытия России. Впрочем, не буду повторяться и просто отошлю недоумевающих к указанной главе этого моего сочинения. Рассмотрю только одну очень выразительную историческую ситуацию.

С апреля 1906 года по февраль 1917 года в России имело место двоевластие - власть правительства во главе с царем, и с другой стороны, власть - правда, это была в большей мере власть над общественным сознанием, чем практическая, - Государственной Думы. Вначале Дума выступала как почти открыто революционная сила, затем правительство предприняло различные меры для того, чтобы в состав каждой новой Думы (их было четыре) попало как можно меньше "левых" депутатов. Но вот что в высшей степени показательно: в конечном счете каждая Дума оказывалась все же в оппозиции к правительству - притом, по мере течения времени, нараставшей оппозиции.

При этом необходимо учитывать реальный механизм формирования правительства и Думы. Первое создавалось - при всех возможных оговорках - как бы из самого себя, по воле царя и немногих ближайших к нему лиц. Думу же - опять-таки при любых оговорках - создавала все же страна в целом, - те волости, уезды, города, губернии, которые несмотря на вводимые правительством ограничения, в той или иной степени проявляли свою волю при выборах депутатов. И постоянно возникавшее и нараставшее стремление Думы "свалить" правительство, в конечном счете, выражало волю страны, или, точнее, ее наиболее активных сил.

Эта ситуация приобретает особенную ясность при сопоставлении с нынешним соотношением правительства и Думы (ранее - Верховного Совета). Нередко те или иные современные публицисты предпринимают такое сопоставление, но, как правило, почему-то не замечают противоположности тогдашнего (перед 1917 годом) и теперешнего соотношения позиций двух властей.

Нынешняя Дума (ранее Верховный Совет) все-таки - при любых возможных оговорках - тоже создавалась страной, а правительство, если говорить начистоту, несколькими десятками людей в Москве, которые и "выбирали" остальных правительственных лиц, пусть даже иногда из самой "глубинки". Но вместе с тем ясно, что дореволюционная Дума была в основе своей "прогрессивна", а сегодняшняя - за исключением отдельных "фракций" - "консервативна".

Но это ведь означает, что и страна ныне (в отличие от ее устремлений в начале XX века) "консервативна", что она против того "прогресса" (в действительности, конечно, совершенно мнимого), который, скажем, уже поставил экономику "на уровень краха" (по выражению самого тов. Ельцина, полагающего, вероятно, что его слова нужно воспринять не как порожденное неожиданным испугом саморазоблачение, а как некую констатацию положения, созданного неизвестно кем).

В дальнейшем я специально обращусь к сопоставлению двух исторических ситуаций - перед 1917 годом и нынешней. Пока скажу только, что вопреки многим поверхностным и невежественным (хотя и всячески рекламируемым) сегодняшним идеологам, твердящим о какой-то близости или даже родстве этих ситуаций, они в действительности прямо противоположны по самой своей сути. И это, в частности, с очевидностью обнаруживается в прямой противоположности соотношения между "программами" правительства и, с другой стороны. Думы (и страны) перед 1917-м годом и сегодня.

Перед 1917 годом у "черносотенцев" не было ровно никаких "шансов" на победу. И, как уже отмечено, опасения и подчас даже откровенный страх либералов перед угрозой мощного "черносотенного" отпора были совершенно беспочвенными. В этих опасениях лишний раз выражалась недальновидность либеральных идеологов, их неспособность понять реальный ход истории. В отличие от них, многие "черносотенные" идеологи уже с конца 1900-х годов более или менее ясно сознавали свою обреченность на поражение, что совершенно открыто высказано в их личных дневниках и письмах (в менее прямой форме это сознание проступало в их статьях), - например, в недавно опубликованных шестидесяти письмах, о которых я уже говорил выше. [ 96 ] Достаточно внимательно прочитать эти письма, чтобы убедиться: целый ряд их авторов шел по своему пути, вовсе не рассчитывая на победу. Их заставляло говорить и писать чувство патриотического долга и, во-вторых, вера в то, что в конечном счете - может быть, уже не при них, а при их потомках - Россия преодолеет катаклизм, через который ей неизбежно предстоит пройти...

Глубокое понимание своей обреченности, присущее многим "черносотенцам", раскрыто на основе архивных материалов в изданном в 1990 году очередном обстоятельном исследовании Ю. Б. Соловьева "Самодержавие и дворянство в 1907-1914 гг." (ранее вышли его книги, посвященные изучению соотношения тех же сил в конце XIX века и в 1902-1907 годах).

Правда, Ю. Б. Соловьев в этом своем рассказе не избежал соблазна всячески раздуть распри и интриги в среде "черносотенцев", - как будто таких явлений не было во всех других тогдашних партиях - от октябристов (чего стоит, на пример, история одного из главных октябристских лидеров - А. Д. Протопопова!) до большевиков. И ведь в конце концов именно сознание безнадежности борьбы обостряло отношения между самими "черносотенцами" и подчас толкало их к различным авантюрам. Но так или иначе, историк впечатляюще показал, что, полностью осознавая неизбежность поражения, видные "черносотенные" идеологи Л. А. Тихомиров, А. А. Киреев, Б. В. Никольский, А. Б. Нейдгардт (брат супруги П. А. Столыпина), К. Н. Пасхалов все же продолжали идти избранной ими дорогой, являя собой, в сущности, своего рода донкихотов; Ю. Б. Соловьев, понятно, не употребляет это определение, но некоторые либералы, до 1917 года проклинавшие "черносотенцев", позднее, уже в эмиграции, называли их именно донкихотами. [ 97 ] Могут возразить, что это определение, как правило, несет в себе иронический смысл, однако ведь "черносотенцы", в отличие от "типичных" донкихотов, знали о своей грядущей судьбе!

И стоит еще раз повторить, что даже и в этом ясном предвидении поражения выразилось превосходство "черносотенцев" над либералами, страшившимися победы своих непримиримых противников и постоянно занимавшимися их "разоблачением" и дискредитацией.

Но самое примечательное и вместе с тем загадочное состоит в том, что и после победы Революции, когда "черносотенцы" оказались в полном смысле слова объявленными "вне закона", и их без всяких "формальностей" расстреливали, продолжалась - и продолжается до сих пор! - оголтелая атака на них, в ходе которой вдалбливается в умы представление, согласно которому "черносотенцы" были опаснейшими и сильнейшими злодеями, залившими - или, по крайней мере, пытавшимися залить - Россию "морем крови". Выше цитировалась, например, статья из "Правды" 1921 года, в которой "русские трудящиеся массы" запугивали уверением, что "черносотенцы" готовятся отправить эти массы "на плаху". При этом имелись в виду всего несколько десятков спасшихся от расстрелов и собравшихся в немецком городке Рейхенгалле "черносотенцев"...

Позднее было бы уж совсем нелепо писать о подобной прямой "угрозе", но "черносотенцев" продолжали при каждом подходящем случае проклинать и преподносить как нечто устрашающее. И, как становится вполне очевидным при изучении всех обстоятельств, главной причиной столь долгого - вплоть до наших дней - и не ослабевающего натиска на "черносотенцев" являлись не выступления против Революции, но та часть их речей и статей, в которых они обращались к еврейской проблеме. Об этом неопровержимо свидетельствует уже тот факт, что, согласно нынешним представлениям преобладающего, даже, пожалуй, абсолютного большинства людей, "черносотенцы" боролись не против Революции, но именно и только против евреев.

Здесь необходимо уяснить, что к моменту начала "черносотенного" движения в силу целого ряда различных обстоятельств и тенденций установилось такое положение, что любое - именно любое - критическое суждение в адрес евреев оценивалось в интеллигентской среде как нечто совершенно недопустимое; те, кто "позволял" себе высказать публично такие суждения, становились поистине отверженными.

Об этом правдиво и ярко сказал в 1909 году в письме своему другу, известному тогда литератору Ф. Д. Батюшкову (внучатому племяннику поэта) Александр Куприн. Говоря о негативных сторонах деятельности еврейства, писатель констатировал: "... мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно печатно иносказательно обругать царя и даже Бога, а попробуй-ка еврея! Ого-го! Какой вопль и визг поднимется... И так же, как ты и я, думают - ноне смеют сказать об этом - сотни людей" (из числа литераторов). И закончил Куприн свое послание так:

"Сие письмо, конечно, не для печати и не для кого, кроме тебя. Меня просит Рославлев подписаться под каким-то письмом ради Чирикова (русский писатель, которого тогда травила еврейская печать; см. об этом воспоминания Евгения Чирикова в "НС", 1991, № 6. - В.К.). Я отказался". [ 98 ] Тем самым Куприн как бы неопровержимо заверил правоту своего диагноза: критически отзываться о евреях невозможно.

Кто-либо может предположить, что Куприн все же преувеличивал. Но вот чрезвычайно выразительные суждения по поводу того же "дела Чирикова", опубликованные в том же 1909 году одним из крупнейших еврейских деятелей XX века В. Е. Жаботинским. Он писал, что когда Чириков и Арабажин (критик, его поддержавший) "уверяют, что ничего антисемитского не было в их речах, то они оба совершенно правы. Из-за того, что у нас считается очень distingue (благовоспитанным. - фр.) помалкивать о евреях, получилось самое нелепое следствие: можно попасть в антисемиты за одно слово "еврей" или за самый невинный отзыв о еврейских особенностях. Я помню, как одного очень милого и справедливого господина в провинции объявили юдофобом за то, что он прочел непочтительный доклад о литературной величине Надсона... То же самое теперь с г. Чириковым. Хороши или плохи русские бытовые пьесы последних лет, я судить не берусь, но г. Чириков совершенно прав, когда говорит, что глубоко почувствовать их может только русский, для которого Вишневый Сад есть реальное впечатление детства, а не еврей. Если бы г. Чириков сказал: "а не поляк", никто бы в этом не увидел ничего похожего на полонофобию. Только евреев превратили в какое-то запретное табу, на которое даже самой безобидной критики нельзя навести, и от этого обычая теряют больше всего именно евреи, потому что, в конце концов, создается такое впечатление, будто и само имя "еврей" есть непечатное слово...". [ 99 ]

Такая в сущности абсурдная "ситуация" была создана к началу XX века. Ныне, в конце XX века, это положение поистине доведено до предела во всех так называемых "цивилизованных" странах, исключая разве только Японию, где, впрочем, почти нет евреев. Можно бы привести бесчисленные примеры прямо-таки идиотских случаев обвинения тех или иных людей в "антисемитизме". Сошлюсь только на один.

Много лет плодотворно работает русский историк Р. Г. Скрынников, изучающий главным образом явления и события второй половины XVI - начала XVII века. Он, без сомнения, является сегодня наиболее значительным исследователем этого периода истории России. И вот в США в журнале "Russian Review" (Ohio) появляется отклик на работы Р. Г. Скрынникова. Как сообщается в № 2 "Вопросы истории" за 1994 год, адъюнкт-профессор Техасского университета Честер Даннинг, характеризуя одну из книг историка, "отмечает наличие полезных фактических уточнений, но в целом считает ее малооригинальной... Даннинга шокируют места в книге, звучащие антисемитски" (с. 189; нет сомнения, что вторая фраза "объясняет" низкую оценку вполне заслуживающей одобрения книги).

"Антисемитскими" являются в глазах рецензента следующие "места" книги Р. Г. Скрынникова "Смута в России в начале XVII в." (Л., 1988, с. 201-202), посвященные самозванцу Лжедмитрию II ("Тушинскому вору"), претендовавшему на русский престол в 1607-1610 годах:

"Иезуиты произвели собственное дознание о происхождении самозванца и ... утверждали, что имя сына Грозного принял некий Богданка, крещеный еврей, служившим писцом при Лжедмитрии I. Иезуиты весьма точно описали жизнь самозванца в Могилеве... После восшествия на престол в 1613 году Михаил Романов официально подтвердил версию о еврейском происхождении Тушинского вора... Филарет Романов (двоюродный брат последнего царя-Рюриковича - Федора Иоанновича и отец первого царя династии Романовых Михаила Федоровича. - В.К.) долгое время служил самозванцу в Тушине и знал его очень хорошо, так что Романовы говорили не с чужого голоса. Сохранилась польская гравюра XVII века с изображением самозванца. Польский художник запечатлел лицо человека, обладавшего характерной внешностью. Гравюра подтверждает достоверность версии о происхождении Лжедмитрия II, выдвинутой Романовыми и польскими иезуитами независимо друг от друга. После гибели Лжедмитрия II стали толковать, что в бумагах убитого нашли Талмуд и еврейские письмена. Царя в России называли светочем православия. Смута все перевернула. Лжедмитрий I оказался католиком. "Тушинский вор" (Лжедмитрий II. - В.К.) - тайным иудеем".

Р. Г. Скрынников сообщает также, что перед своим "превращением" в сына Ивана Грозного будущий самозванец прислуживал "в доме священника в Могилеве... За неблагонравное поведение священник высек его и выгнал из дома... В этот момент его и заприметили ветераны московского похода Лжедмитрия I. Один из них, пан Меховецкий, обратил внимание на то, что голодранец "телосложением похож на покойного царя" (с. 194), то есть Лжедмитрия I, - и уговорил его стать самозванцем.

Несомненно, есть немалые основания объявить эти сообщения русофобскими. Подумайте только: какое-то ничтожество, к тому же высеченное за "неблагонравное поведение", очень многие русские люди признали царем; ему долго "служил" будущий Патриарх веся Руси и отец первого Романова Филарет! Впрочем, что поделаешь - это горестная для русских историческая правда Смутного времени, с которой приходится смириться.

Но каким образом в изложении почерпнутых из достоверных источников (к тому же независимых друг от друга) биографических сведений об одном жившем почти 400 лет назад еврее усматривают "антисемитизм" - это в сущности непонятно. А особенно странно и даже возмутительно, что выходящий в Москве журнал "Вопросы истории", сообщая об инсинуации техасского адъюнкт профессора, никак не выразил своего отношения к ней и тем самым фактически к ней присоединился... По-видимому, редакция журнала хотела продемонстрировать свою принадлежность к современной "цивилизации", которая напрочь запрещает публиковать какие-либо не могущие вызвать чувства восторга сведения, относящиеся к евреям.

Это историографическое отступление достаточно ясно показывает, до каких "крайностей" дошла ныне "борьба с антисемитизмом", широко развернувшаяся в России еще в начале XX века. И вполне очевидно, что главная "вина" всех тогдашних "черносотенцев" состояла именно в том, что они не подчинялись запретам и осуществляли свободу слова в еврейском вопросе. Их постоянно обвиняли в том, что их публичные выступления будто бы вызывали погромы. Но это была безусловная ложь: как показано в предыдущей главе, погромы - за исключением тех, которые в 1906 году имели место в Польше и Латвии - разразились до того, как вышел первый номер газеты Союза русского народа и прозвучали первые публичные речи его ораторов, а после 1906 года противоеврейских погромов вообще не было. Напомню также, что председатель Союза русского народа в 1906 году печатно определил погромы как "преступление".

Таким образом, дело шло именно и только о свободе слова в одной из очень существенных проблем общественной жизни России. И в глазах нынешних "обличителей" главная "вина" всех "черносотенцев" - их несогласие с запретом на любую критику евреев.

В настоящее время это понемногу начинают признавать все стремящиеся к сколько-нибудь объективному освещению событий авторы. Так, в издающемся сейчас правительственном (учрежденном в 1992 году Государственной архивной службой Российской Федерации) журнале "Исторический архив" читаем: "20 сентября 1918 года Меньшиков (речь идет о выдающемся "черносотенном" публицисте. - В.К.) был расстрелян на берегу Валдая. Его обвинили в организации монархического заговора и издании подпольной черносотенной газеты, призывающей к свержению Советской власти. На самом деле Меньшикова настигла месть за статьи антисемитского характера". [ 100 ]

Стоит отметить что авторы этого текста, В. Ю. Афиани и М. В. Бельдова, раскрывая истинный смысл жесточайшего послереволюционного террора против "черносотенцев" (на тех же "основаниях", что и М. О. Меньшиков, были тогда расстреляны Б. В. Никольский, А. И. Дубровин, священник И. И. Восторгов и многие другие), вместе с тем в избранной ими формулировке "настигла месть" (речь идет о расстреле за уже давние статьи!) по сути дела оправдывают палачей, которые к тому же - о чем умалчивают авторы - убили М. О. Меньшикова "на глазах... шестерых малолетних детей..." [ 101 ]

Как уже говорилось, необходимо разобраться в самом этом слове, этом термине "антисемитизм", который издавна употребляют в качестве почти безотказного оружия. В словарях "антисемитизм" определяется как "вражда", "ненависть", "непримиримое отношение" к евреям, - подразумевается, понятно, к евреям вообще, то есть всем людям, имевшим, так сказать, "несчастье" принадлежать к этой национальности, - совершенно независимо от их воззрений и поступков.

Вполне естественно, что антисемитизм в этом действительном значении сего слова неприемлем для преобладающего большинства людей мыслящих, способных подняться над охватившей их в силу каких-либо жизненных обстоятельств чисто эмоциональной настроенностью, - хотя, конечно, были и есть люди, порабощенные такой настроенностью.

Были этого рода люди и в орбите "черносотенцев", однако те, кто обвиняют в антисемитизме движение в целом и его основных деятелей, заведомо лгут или, в лучшем случае, заблуждаются. Это становится ясно хотя бы из следующего достаточно знаменательного факта.

В своем уже не раз упомянутом обстоятельном обзоре событий 1905-1908 годов левый кадет В. П. Обнинский писал, как в разгар революционных событий влиятельный "черносотенец", богатый рыботорговец И. И. Баранов произнес речь, в которой "уверял, между прочим, что "евреи в члены союза (русского народа. - В.К.) безусловно не принимаются, хотя бы и исповедовали православную веру"...". Приведя это высказывание, В. П. Обнинский счел нужным тут же опровергнуть это "уверение" и сообщить, что "оба органа печати, обслуживавшие союз, - "Московские ведомости" и "Россия" - руководились в то время лицами еврейского происхождения"(!). [ 102 ]

Нельзя исключить, что "непросвещенный" купец Баранов был антисемитом в точном, собственном смысле слова. А поскольку он финансировал "черносотенные" организации и даже назывался "казначеем", он мог себе позволить высказывать свое "особое" мнение; по некоторым сведениям, выдвинутое им "требование" даже было введено в один "черносотенный" документ. Но тем не менее факт остается фактом: евреи, о которых писал Обнинский, играли исключительно существенную роль в "черносотенном" движении. Через 80 лет после Обнинского о них писал уже известный нам советский историк А.Я. Аврех. Процитировав опубликованную редактором газеты "Россия" И-Я. Гурляндом статью, которая в глазах этого историка имела заведомо антисемитский характер (о ней еще пойдет речь), А.Я. Аврех с не совсем ясной целью добавил:

"Комментарии, как говорится, излишни, но стоит сказать, что Гурлянд был евреем, как и знаменитый Грингмут - первый основатель первого "Союза русского народа" (правда, под другим названием)". [ 103 ]

О В. А. Грингмуте уже говорилось в предыдущих главах; все же будет уместно напомнить, что он действительно был основоположником и главой первой по времени политической "черносотенной" организации - Русской монархической партии (впоследствии она почти целиком влилась в Союз русского народа) и редактором наиболее основательной "черносотенной" газеты "Московские ведомости". Его литературная деятельность была весьма значительной, и составители современного биографического словаря "Русские писатели. 1800-1917" сочли необходимым посвятить ему солидную статью. Правда, принципиально объективный тон, присущий в целом этому словарю, в статье о В. А. Грингмуте (как и о других "черносотенных" литераторах) не выдержан; говорится, например, что "имя Грингмута стало нарицательным, обозначая рьяного черносотенца, погромщика(!) и обскуранта". К тому же составители предпочли "завуалировать" национальную принадлежность В. А. Грингмута, назвав его "выходцем из Германии". [ 104 ]

Роль В. А. Грингмута в "черносотенном" движении невозможно переоценить. Его неожиданная смерть в конце 1907 года (ему было всего 56 лет) нанесла непоправимый ущерб движению. Тот же А.Я. Аврех сообщал, что даже много позднее, "8 апреля 1915 года один из руководителей черносотенного движения С. А. Кельцев писал: "Первоначально в Союзе (имелся в виду Московский Союз русского народа. - В.К.) насчитывались тысячи членов и масса сочувствующих, всегда готовых примкнуть к Союзу". Но, "к сожалению", преждевременная смерть "основателя и вдохновителя Союза" В. А. Грингмута привела к тому, что "отделы Союза ... заглохли и большинство из них фактически прекратило даже свое существование". [ 105 ] Ранее, в 1909 году, В. М. Васнецов с горечью поминал его: "... незабвенный и честный Грингмут!". [ 106 ] В том же году московские "черносотенцы" издали сборник статей под названием "Богатырь мысли и дела. Памяти В. А. Грингмута".

Очень важное значение имела для "черносотенцев" и деятельность И.Я. Гурлянда. Он родился в 1868 году в Бердичеве в весьма известной еврейской семье; отец его был главным раввином Полтавской губернии, дядя (брат отца) - видным историком еврейской культуры и раввином Одессы. Отец, который позднее занялся юриспруденцией, удостоился звания почетного гражданина.

И.Я. Гурлянд получил превосходное образование, окончив знаменитый Демидовский юридический лицей в Ярославле. В тридцать два года он уже был профессором этого лицея и издал ряд ценных работ по истории права; на некоторые из них историки ссылаются и в наше время. Кроме того он опубликовал несколько незаурядных произведений художественной прозы и удостоился одобрения самого Чехова. В 1904 году И.Я. Гурлянд перешел на государственную службу и с 1906-го стал одним из главных соратников П. А. Столыпина, о чем говорится в любом исследовании, посвященном этому великому государственному деятелю.

В 1992 году появилась первая статья о Гурлянде - А. В. Чанцева в уже упомянутом биографическом словаре "Русские писатели. 1800-1917", а затем, в 1993-м, - более пространный очерк А. Лихоманова в "Вестнике Еврейского университета в Москве".

Очерк этот, впрочем, проникнут духом "разоблачения": И.Я. Гурлянд без каких-либо доказательств характеризуется здесь как "снедаемый огромным честолюбием человек" [ 107 ], именно поэтому-де и ставший непримиримым и опасным врагом своих одноплеменников-евреев. Как нечто совершенно недопустимое преподносится в этом биографическом очерке тот факт, что "завязывается дружба И.Я. Гурлянда с В. М. Пуришкевичем... Лидер "Союза Михаила Архангела" поддерживает с Ильёй Яковлевичем переписку, они дружат семьями" (с. 150).

Сразу же после прихода к власти в 1917 году Временного правительства началось систематическое преследование всех имевших отношение к "черносотенству". Как сказано в биографическом очерке А. Лихоманова, "Гурлянда допросить не удалось. Бросив семью, не успев уничтожить компрометирующие его документы, он бежал за границу в первые дни после Февральской революции... у него были весьма веские основания срочно покинуть страну после революции, и его позиция по еврейскому вопросу сыграла тут не последнюю роль" (с. 142,152). Скажу еще о малоизвестном: в 1921 году И.Я. Гурлянд издал в Париже повесть в стихах "На кресте", в центре которой - драматическая судьба еврея - патриота России.

Внимание к таким деятелям, как В. А. Грингмут и И.Я. Гурлянд, важно потому, что позволяет с особенной ясностью понять проблему пресловутого антисемитизма. Как уже говорилось, значение этого термина нельзя истолковать иначе как непримиримость к евреям как таковым, то есть любым людям, явившимся на свет в еврейской семье.

По-видимому, именно так относился к евреям упомянутый выше купец-черносотенец" Баранов, не соглашавшийся сотрудничать и с теми евреями, которые "исповедовали православную веру". Нет сведений о том, как он воспринимал активнейшее участие в "черносотенном" движении Грингмута и Гурлянда. Но были и другие лица, разделявшие "позицию" Баранова. В 1908 году, как радостно сообщается в нынешнем "разоблачительном" очерке об И.Я. Гурлянде, "орган "Союз русского народа" газета "Русское знамя" поместила передовую статью "Гг. государственные журналисты", где говорилось и о "внезапно возвысившемся юрком еврейчике Гурлянде"..."(с. 150).

Но следует сообщить, что именно в 1908 году В. М. Пуришкевич направил П. А. Столыпину записку, в которой призывал его обратить внимание на тот факт, что "Русское знамя", по его определению, "получило характер за последнее время совершенного уличного листка, стремясь не возвысить читателя духовно, а действовать на инстинкты..." [ 108 ]. Очевидно, что В. М. Пуришкевич под "инстинктами" имел в виду и антисемитизм в собственном, действительном смысле этого слова - в том числе и нападки газеты на его друга И.Я. Гурлянда, вызванные уже только тем, что он родился в еврейской семье.

Нет сомнения, что в среде "черносотенцев" были антисемиты в точном значении этого слова. Но поистине нелепо обвинять в антисемитизме движение в целом и его ведущих, обладавших правом решать те или иные важнейшие вопросы деятелей, ибо эти деятели тесно сотрудничали с евреем И.Я. Гурляндом и избрали еврея В. А. Грингмута одним из главных руководителей своего движения (он, в частности, был "председателем Русского собрания и 1 - 4-го съездов русских людей", [ 109 ] в которых принимали участие делегаты всех "черносотенных" организаций).

Нетрудно предвидеть, что у иных живущих "инстинктами" нынешних читателей рассказ о В. А. Грингмуте и И.Я. Гурлянде вызовет крайне отрицательное отношение: эти евреи, скажут они, были специально засланы в "черносотенство", чтобы разлагать его изнутри. Но следует задуматься хотя бы над тем, почему и сегодня, хотя прошло уже около столетия, этих деятелей продолжают рьяно "разоблачать" в еврейских кругах?

Кстати, в этих кругах наверняка не согласятся с утверждением, что само наличие в среде "черносотенцев" евреев, игравших к тому же первостепенную роль, подрывает обвинение "черносотенства" в антисемитизме (в истинном значении этого слова). Мне возразят, что И.Я. Гурлянд и В. А. Грингмут были, так сказать, вырожденцами, выступавшими как злейшие враги своих одноплеменников, как "евреи-антисемиты".

И.Я. Гурлянд в цитированном выше нынешнем очерке представлен в качестве человека, который превратился во врага своих одноплеменников ради блистательной карьеры. Но это явная неправда. Так, став уже в 1906 году ближайшим и влиятельнейшим соратником председателя Совета министров П. А. Столыпина (что может быть истолковано как огромный успех на карьерном пути), И.Я. Гурлянд позднее завязывает дружбу с В. М. Пуришкевичем, которая никак не могла способствовать карьерным интересам, - хотя бы уже потому, что Столыпин относился к Пуришкевичу весьма двойственно (ведь последний, например, откровенно заявил на одном из заседаний Думы, что видит "в правительстве П. А. Столыпина, стремящегося ввести у нас конституционный строй, политического противника"). [ 110 ]

И уж, конечно, заведомой ложью является приписывание И.Я. Гурлянду, - как, впрочем, и другим виднейшим "черносотенцам" - антисемитизма в собственном смысле этого слова. Любопытно, что до 1910 года, хотя И.Я. Гурлянд уже был к тому времени теснейшим образом связан с "черносотенцами", его не обвиняли во вражде к евреям. В том же 1910 году в "Еврейской энциклопедии" была помещена вполне "положительная" статья о нем (как и его дяде раввине), завершавшаяся так: "Гурлянд проводит идею полного присоединения евреев к началам русской государственности, отнюдь не отказываясь от своих вероисповедных и национальных стремлений" (Т. VI, с. 851).

Однако уже после выхода в свет этого тома кто-то почему-то решил "исправить ошибку", и в не распроданную часть тиража была внедрена вклейка, в которой, в частности, говорилось: "В последние годы Гурлянд изменил этим взглядам в связи с реакционным направлением своей деятельности: руководимый им орган "Россия" выступает со всевозможными обвинениями против евреев и поддерживает репрессивную политику правительства по отношению к ним". [ 111 ]

Возможно, в редакции "Еврейской энциклопедии" вызвали негодование какие-либо передовые статьи газеты "Россия", которые обычно писал сам И.Я. Гурлянд. Выше говорилось о статье 1911 года, цитируемой историком А.Я. Аврехом в качестве образчика гурляндовского "антисемитизма". Вот что сказано в ней о незадолго до того убитом П. А. Столыпине:

"Виднейший представитель национальной идеи был, конечно, ненавистен радикальной адвокатской балалайке, как и всему национально-оскопленному стаду полуинтеллигентов и интеллигентов-неудачников, являющихся командирами революционного стада и состоящих на инородческо-еврейском содержании". [ 112 ]

А.Я. Аврех преподнес эти суждения именно как возмутительный пример антисемитизма, исходящего от вырожденца-еврея. Однако никакого антисемитизма в истинном значении этого слова здесь нет и в помине. Чтобы доказать это, приведу цитату из статьи другого автора, опубликованной двумя годами ранее - в 1909 году.

Вот ее начало: "Передовые газеты, содержимые на еврейские деньги и переполненные сотрудниками-евреями..." - так писал человек, которого в антисемиты зачислить не удастся, ибо это уже упомянутый крупнейший еврейский деятель - В. Е. Жаботинский, кстати, хорошо знавший положение в "передовых газетах", так как до 1903 года он был членом РСДРП и даже входил в состав ее Одесского комитета; в 1903 году он порвал с РСДРП. Но продолжим цитату из его статьи: ".. до сих пор, несмотря на наши вопли, игнорируют еврейские нужды... Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства" [ 113 ] (не исключено возражение, что Жаботинский был сионистом и не может считаться защитником интересов всех евреев. Но я привожу его высказывание не для присоединения к его убеждениям, а для того, чтобы выяснить истину; тот факт, что и "еврей-антисемит" Гурлянд, и еврей-сионист Жаботинский в разных целях, но согласно говорят об издаваемых на еврейские деньги революционных и либеральных газетах, весомо подтверждает правоту этого "диагноза").

Конечно, В. Е. Жаботинского заботила судьба еврейства, а не "русская политика", но, так или иначе, под последней из его процитированных фраз, без сомнения, с удовлетворением поставил бы свою подпись И.Я. Гурлянд, выступавший, вопреки утверждению "Еврейской энциклопедии" (как и другие виднейшие "черносотенцы"), не "против евреев", но против активнейшего участия евреев в Революции, которая - в чем Гурлянд был с полным основанием убежден - в конечном счете не принесет "ничего доброго" (по определению В. Е. Жаботинского) ни России, ни еврейству - несмотря даже на первоначальную после победы Революции эйфорию многих евреев. И если кому-то угодно называть И.Я. Гурлянда "антисемитом", следует быть логичным и зачислить в отъявленные антисемиты также и В. Е. Жаботинского...

В уже упоминавшемся нынешнем очерке о И.Я. Гурлянде приводятся - опять-таки в качестве выражения его антисемитизма - следующие его суждения, относящиеся к 1912 году: ".. годы смуты определили, что еврейская молодежь с головой окунулась в политические заговоры против исторических устоев Русского государства... натиски со стороны международных еврейских организации показали, что с еврейским вопросом связан вопрос о политическом и социальном перевороте в России". [ 114 ]

Но и В. Е. Жаботинский почти одновременно, в 1911 году, писал о том же:

"... под каким ужасом воспитывается наша молодежь. Мы уже видели таких, которые помешались на революции, на терроре, на экспроприациях...". [ 115 ] И вообще, иронизирует Жаботинский, "все, в ком только было достаточно задору, все побежали на шумную площадь творить еврейскими руками русскую историю" (с. 48). Конечно, в отличие от И.Я. Гурлянда, он не беспокоился об "исторических устоях Русского государства"; его волновали "устои" еврейства. Но вот весьма выразительное противоречие: В. Е. Жаботинский, решительно возражавший против - по его определению - "несоразмерного" участия евреев в Революции, которая не даст им "ничего доброго", не считается антисемитом, а между тем И.Я. Гурлянд, говоривший о том же самом с точки зрения интересов России в целом (в том числе, конечно, и российских евреев, к коим принадлежал он сам!), клеймится как враг и предатель евреев, как патологический еврей-антисемит. И эта клевета печатается в "Вестнике еврейского университета в Москве" в 1993 году - когда, казалось бы, всем уже ясно, чем была Революция, против которой и, в частности, против непомерного еврейского участия в ней (а не против евреев!) боролся И.Я. Гурлянд.

В связи с этим стоит отметить один по-своему замечательный "вывод", к которому по всей вероятности, не вполне осознанно - пришел современный историк Владлен Сироткин (о нем уже шла речь выше), опубликовавший не так давно две "разоблачительные" статьи о "черносотенцах". Он клеймил их за "антисемитизм", но в какой-то момент словно бы "прозрел" и написал следующее: "Для идеологов черносотенства (тогда, как и сейчас) "евреи" - категория не национальная, а политическая". [ 116 ] Тем самым В. Сироткин по сути дела полностью снял с "черносотенцев" обвинение в антисемитизме - то есть именно в национальной ненависти, - хотя едва ли он ставил перед собой такую цель. Тем не менее Сироткин здесь же привел одно достаточно весомое "доказательство", сообщив, что "при "Союзе русского народа" открыли филиал для тех самых гонимых евреев", и даже "власти зарегистрировали в Одессе устав общества евреев, молящихся Богу (разумеется, своему Богу. - В.К.) за Царя" (с. 50).

Это были, очевидно, люди, которые понимали или хотя бы предчувствовали, что революционный катаклизм не даст им счастья, - чего никак не понимали, например, в конечном счете уничтоженные созданным ими же строем Г. Е. Зиновьев или Л. Б. Каменев. В. Сироткин с явным одобрением писал об уже знакомом читателю моей книги А.Я. Аврехе, который до самой своей кончины в декабре 1988 года превозносил Революцию и проклинал "черносотенцев":

"... историк Арон Яковлевич Аврех (которого я лично знал), не считавший себя ни евреем, ни русским, а только марксистом-интернационалистом..."

Существо этого типа людей точно и глубоко раскрыл выдающийся мыслитель Л. П. Карсавин (1882-1952, умер в ГУЛАГе), чьи труды, слава Богу, публикуются теперь в России. Владлену Сироткину - как и другим нынешним обличителям "черносотенства" - следовало бы внимательно изучить и прочно усвоить основные положения написанной еще в 1927 году - как бы к десятилетию победы Революции - работы Л. П. Карсавина "Россия и евреи".

Он начал ее характернейшим замечанием: "Довольно затруднительно упомянуть в заглавии о евреях и не встретиться с обвинением в антисемитизме...". [ 117 ] И, конечно, он "встретился" с таким обвинением, хотя в работе четко проведено разграничение трех слоев (или, как определяет сам Л. П. Карсавин, "типов") еврейства: "Мы различаем... религиозно-национальное и религиозно-культурное еврейство... евреев, совершенно ассимилированных тою либо иною национальною культурою... и евреев, интернационалистов по существу и революционеров по природе. Вот об этом последнем типе евреев мы до сих пор и говорили... признание того, что он существует, описание отличительных его черт, даже оценка его с точки зрения религиозных и культурных ценностей являются не антисемитизмом, а научно-философскими познавательными процессами. Научное познание не может быть запрещаемо и опорочиваемо на том основании, что приходит к выводам, для нервозных особ неприятным" (с. 414).

Далее Л. П. Карсавин говорит, что исследуемый им "тип" - это "уже не еврей, но еще и не "нееврей", а некое промежуточное существо, "культурная амфибия", почему его одинаково обижает и то, когда его называют евреем, и то, когда его евреем не считают(!); он определяется "активностью", которая неизбежно оборачивается "нигилистической разрушительностью... Этот тип является врагом всякой национальной органической культуры (в том числе и еврейской)..." (с. 412,413,414). И "практический" вывод Л. П. Карсавина таков:

"... денационализирующееся и ассимилирующееся еврейство - наш вечный враг, с которым мы должны бороться также, как оно борется с нашими национально-культурными ценностями. Это - борьба неустранимая и необходимая" (с. 416).

Нельзя не сделать здесь одно принципиальное уточнение: из работы Л. П. Карсавина в целом ясно, что речь идет отнюдь не о борьбе с "денационализирующимся" еврейством вообще, в целом, но лишь с той его частью, теми его представителями, которые проявляют свою "разрушительную активность" прямо и непосредственно в сфере политики, идеологии, культуры, - то есть прямо и непосредственно борются с устоями чуждого им национального бытия.

Да, речь идет о тех, о ком В. Е. Жаботинский не без презрения писал еще в 1906 году, что они задорно "побежали на шумную площадь творить еврейскими руками русскую историю". К ним, конечно же, совершенно не относятся пусть даже самые "денационализированные", но не вторгающиеся с "разрушительной активностью" в устои того или иного национального бытия люди, занятые общеполезным профессиональным трудом.

Как ни прискорбно, в эпоху Революции в еврейской среде оказалось чрезвычайно большое количество людей, одержимых этой самой разрушительной активностью. Причину этого вполне основательно и убедительно раскрыл И. Р. Шафаревич в своей работе "Русофобия", созданной в 1978-1982 годах и опубликованной впервые в 1988-м:

"В конце XIX века устойчивая, замкнутая жизнь религиозных общин, объединявших почти всех живших в России евреев, - писал . И. Р. Шафаревич, - стала быстро распадаться. Молодежь покидала религиозные школы и патриархальный кров и вливалась в русскую жизнь - экономику, культуру, политику, все больше влияя на нее. К началу XX века это влияние достигло такого масштаба, что стало весомым фактором русской истории... оно... особенно бросалось в глаза во всех течениях, враждебных тогдашнему жизненному укладу. В либерально-обличительной прессе, в левых партиях и террористических группах евреи, как по числу, так и по их руководящей роли, занимали положение, совершенно несопоставимое с их численной долей в населении". Этот, как пишет далее И. Р. Шафаревич, "прилив... почти точно совпал с "эмансипацией", началом распада еврейских общин... Совпадение двух кризисов (в России в целом и в российском еврействе. - В.К.) оказало решающее воздействие на характер той эпохи". [ 118 ]

Работа И. Р. Шафаревича вызвала совершенно беспрецедентную волну всякого рода нападок и обвинений - что ясно свидетельствует об ее высокой значительности. Разумеется, его на разные лады обвиняли в антисемитизме. Но для этого каждый его обвинитель предпринимал более или менее грубое искажение действительного содержания "Русофобии". К сожалению, этим грешили подчас даже и стремящиеся к объективности авторы.

Среди них оказался и пишущий в основном о проблемах Православной Церкви публицист Александр Нежный. В своей книге "Комиссар дьявола", рассказывающей прежде всего о главном "воинствующем безбожнике" Ярославском, Александр Нежный не побоялся называть реальными и полными именами и этого разрушителя, и его "биографа" Минца и заявить, что в своем сочинении о Минее Израилевиче Губельмане (то есть Ярославском) "брызжет восторженной и чрезвычайно глупой слюной Исаак Израилевич (Минц. - В.К.), поневоле вызывая у всякого нормального читателя приступ юдофобии.." [ 119 ]

Александр Нежный здесь явно "переборщил", определив ненависть к разрушителю и палачу русской Церкви и его одописцу именно и только как "юдофобию"; ведь не является же, скажем, глубокая симпатия русских людей к Исааку Элиевичу Левитану "приступом юдофилии"... Почему же в отношении Губельмана и Минца возмущение обязательно должно принимать характер юдофобии?

А через несколько страниц Александр Нежный "переборщил" в прямо противоположную сторону, обвинив в юдофобии И. Р. Шафаревича: он зачислил его в стан "охотников представить русскую (шире и точнее говоря - российскую) трагедию (имеется в виду Революция. - В.К.) результатом победоносного еврейского заговора" (с. 15). А ведь в работе И. Р. Шафаревича, которую "обличает" Александр Нежный, с полнейшей определенностью сказано:' "... мысль, что "революцию делали одни евреи" - бессмыслица, выдуманная, вероятно, лишь затем, чтобы ее было проще опровергнуть. Более того, я не вижу никаких аргументов в пользу того, что евреи вообще "сделали" революцию, т. е. были ее инициаторами, хотя бы в виде руководящего меньшинства" (с. 143; то же самое во всех других изданиях работы).

Далее Александр Нежный преподносит более конкретное обвинение:

"Непостижимым образом русские террористы оказываются у него (И. Р. Шафаревича. - В.К.) почти сплошь евреями" (с. 16), и для "опровержения" дает, в частности, перечень русских террористов-народовольцев. Но ведь И. Р. Шафаревич пишет там же, что в эпоху народовольческого террора "евреи в революционном движении были редким исключением" (с. 143), поскольку их "эмансипация" только зачиналась.

Признаюсь, меня глубоко удивили цитируемые фразы Александра Нежного, и я обратился к нему с вопросом, почему он до такой степени исказил смысл работы И. Р. Шафаревича. И Александр Иосифович признался, что он вообще-то не читал эту работу, а только слышал рассказ о ней от одной из своих приятельниц... Словом, давно знакомый мотив: "Я Пастернака не читал, но протестую против его клеветнического романа".

Что же касается множества других "критиков" работы И. Р. Шафаревича, о них и говорить не хочется: это заведомые лжецы и клеветники.

Участие евреев в Революции было, конечно, огромным и уж, разумеется, никак "несоразмерным" (по определению В. Е. Жаботинского) с долей евреев в населении России. Вместе с тем, как писал в уже цитированной работе Л. П. Карсавин, "глупо" утверждать (хотя это и ранее делали, и теперь делают многие), что "будто евреи выдумали и осуществили русскую революцию. Надо быть очень необразованным исторически человеком и слишком презирать русский народ, чтобы думать, будто евреи могли разрушить русское государство" (с. 415).

Характеризуя "тип" ассимилирующегося еврея с его "разрушительной активностью", Л. П. Карсавин оговаривал, что "этот тип не опасен для здоровой культуры и в здоровой культуре не действенен. Но лишь только культура начинает заболевать или разлагаться, как он быстро просачивается в образующиеся трещины, сливается с продуктами ее распада и ферментами ее разложения, специфически его окрашивает и становится уже реальной опасностью" (с. 414).

Кстати сказать, сегодня множество "борцов" с пресловутым антисемитизмом прямо-таки обожает приписывать своим противникам тезис, согласно которому именно и только евреи устроили русскую революцию. Конечно, существуют малосведущие или не способные к серьезному размышлению люди, которые говорят нечто подобное. Но даже самый что ни есть "черносотенный" идеолог Н. Е. Марков писал о роковом феврале 1917 года: "Тут за дело взялись не бомбометатели из еврейского Бунда, не изуверы социальных вымыслов, не поносители чести Русской Армии Якубзоны, а самые заправские российские помещики, богатейшие купцы, чиновники, адвокаты, инженеры, священники, князья, графы, камергеры и всех Российских орденов кавалеры". [ 120 ] Н. Е. Марков почему-то забыл прибавить к этому перечню и ряд членов самой Императорской фамилии - в том числе великого князя Кирилла Владимировича (прадеда сегодняшнего "претендента" на Российский престол юного Георгия Михайловича), который уже 1 марта явился в качестве единомышленника в "революционную" Думу, причем "на его шинели красовался алый бант". [ 121 ]

Роль евреев выросла до предела уже после разрушения Русского государства. Совершенно несоразмерное участие евреев во всем, что делалось после октября 1917 года, чаще всего "объясняют" и, более того, "оправдывают" тем, что ранее они испытывали, мол, абсолютно нестерпимые притеснения и ограничения. Так, одна современная журналистка, узнав из предоставленных ей архивных материалов о том, что в руководстве ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ вплоть до начала 1950-х годов громадную роль (никак не соразмерную с их долей в населении) играли евреи, пытается объяснить и в сущности "оправдать" это именно гонениями на евреев до 1917 года. Речь идет о Евгении Альбац, издавшей в 1992 году (кстати, тиражом 50 тыс. экз.) объемистую разоблачительную книгу об "органах госбезопасности". Вопрос о том, "почему среди следователей НКВД-МТБ - и среди самых страшных в том числе, - пишет Е. Альбац, - вообще было много евреев, меня, еврейку, интересует. От вопроса этого никуда не уйти. Да и не хочу я уходить.

Я иного думала над этим. И, поверьте, это были мучительные раздумья. И вот до чего я додумалась - изложу это очень коротко. Октябрьский переворот для евреев Российской империи, с ее еврейскими резервациями-местечками, с ее страшными погромами, ограничениями в правах, невозможностью для молодых евреев получить высшее образование - конечно, этот переворот стал для них своего рода национальным освобождением. Они приняли революцию, потому что не могли ее не принять: она подарила им надежду выжить..." [ 122 ].

Из этого рассуждения с неизбежностью следует, что евреи хлынули в Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией (и позднейшие "органы"), поскольку, мол, в случае победы этой самой контрреволюции было бы ликвидировано их "национальное освобождение" в октябре 1917 года, и, более того, они-де вообще погибли бы: ведь якобы только после Октябрьского переворота у них появилась "надежда выжить".

Буквально все положения, выдвинутые в приведенной цитате Евгенией Альбац, порождены ее невежеством (у меня нет оснований думать, что она вполне сознательно фальсифицирует историю). Во-первых, "ограничения", касающиеся евреев, были целиком отменены сразу после Февральского (а не Октябрьского) переворота. Во-вторых, нелепо утверждать, что до 1917 года у российских евреев не было-де даже "надежды выжить": в новейшем демографическом труде показано, что у еврейского населения Российской империи "были исключительно высокие темпы прироста, которых не знала ни одна народность России" (эти темпы почти в два с половиной раза превышали темпы прироста русских!) [ 123 ]. В-третьих, в "страшных погромах" погибло меньше евреев, чем людей других национальностей, о чем шла речь в предыдущей главе.

Остается еще два пункта: в-четвертых, о "еврейских резервациях" и, в-пятых, о "невозможности получить высшее образование". Начну с последнего. Еще в 1877 году Достоевский заметил, что евреи имеют "больше прав или, лучше сказать, возможности ими пользоваться, чем само коренное население". [ 124 ] И он был вполне прав. Так. "Еврейская энциклопедия" сообщала, что в 1886 году, когда евреи составляли немногим более 3 процентов населения Российской империи, в общей численности студентов университетов их было (притом не считая евреев, перешедших в христианство) 14,5 процента - то есть каждый седьмой (точнее, даже 1 из 6,8) студент был евреем. Это почти в 5 раз превышало их долю в населении страны! (ЕЭ. т. XIII. с. 57).

В современном еврейском издании приведены более поздние и более конкретные сведения о (как там определено) "представительстве" студентов иудейского вероисповедания в главных университетах России. В 1911 году в Петербургском университете это "представительство" равнялось 17,7 процента, в Киевском - 20 процентам, в Новороссийском - 34 процентам, Харьковском - 12,6 процента, и сравнительно меньше было в Московском - 10 процентов. [ 125 ]

Конечно же, на меня может обрушиться обвинение, что я-де сторонник "ограничений" для евреев. В действительности же я убежден, что введение правительством Российской империи пресловутой "процентной нормы" выражало слабость - и, надо сказать, постыдную слабость - этого правительства. Если его беспокоило несоразмерное (с долей населения) "представительство" студентов иудейского вероисповедания в императорских университетах, оно должно было создать поощряющие стимулы для православной молодежи разных сословий, а не пытаться - явно тщетно - ограничить количество студентов-иудеев.

Но в то же время нельзя не сказать и о том, что суждения Е. Альбац (как и множества других авторов), "оправдывающие" несоразмерное участие евреев в Революции и даже в "органах" мнимой "невозможностью" получить высшее образование, заведомо несостоятельны. Приведенные цифры свидетельствуют, что люди иудейского вероисповедания добивались необходимого для них "представительства" в российских университетах без победы Революции и без ВЧК-ОГПУ... Это ясно, в частности, из следующего: в 1928 году, когда абсолютно никаких ограничений для евреев в сфере высшего образования не было, их доля в общем количестве студентов составляла 13,5 процента [ 126 ] - то есть не больше, чем до 1917 года.

Ведь даже в 1886 году, за тридцать лет до победы Революции, доля студентов иудейского вероисповедания составляла 14,5 процента: нельзя не учитывать при этом, что евреев среди студентов было еще больше, ибо крестившиеся евреи не входили в статистику. Для ясности напомню, что "нормы", которые безуспешно пыталось навязать правительство, составляли для Петербурга и Москвы всего 3 процента, для Центральной России - 5 процентов, а для территорий, находящихся в так называемой "черте оседлости" - 10 процентов.

К этой "черте" мы и обратимся. В связи с ней постоянно утверждается, что до 1917 года евреи были "загнаны в гетто", в некие "резервации" или даже своего рода концлагеря... Но, во-первых, территория, входившая в "черту оседлости", превышала территории Германии и Франции вместе взятых. Далее, никто не "загонял" евреев в места их проживания на этой территории, перед нами очередной миф, начисто разоблаченный, например, тем же В. Е. Жаботинским, который писал в 1936 году: "... я тут разочарую наивного читателя, который всегда верил, что в гетто нас силой запер какой-то злой папа или злой курфюрст (или в России - злой царь. - В.К.)... Гетто образовали мы сами, добровольно, по той же причине, почему европейцы в Шанхае селятся в отдельном квартале..." [ 127 ].

Не исключено, что это утверждение Жаботинского будут оспаривать, однако никак нельзя оспорить следующее: евреи расселились на польских, украинских, белорусских землях (которые впоследствии, на рубеже ХVIII-ХIХ веков, вошли в состав Империи) в далекие времена - за пять-шесть и более столетий до нашего, XX века, - и создали здесь свою, своеобразную экономику, быт и культуру. Продолжу цитату из В. Е. Жаботинского: "Все мы слыхали про то, что своеобразие и односторонность еврейской экономики являются последствиями угнетения... Это правда, но не вся... гораздо важнее был "гнет" самой силы вещей, гнет самого факта диаспоры. Еврей сам инстинктивно сторонился от экономических функций, захваченных "туземцами"..." (с. 153-154; странно, впрочем, здесь слово " захваченных", ибо не ясно, у кого и что "захватили" населявшие эти земли задолго до прихода евреев восточнославянские племена?!).

Но, так или иначе, ко времени возвращения отторгнутых Польско-Литовским государством западных земель в состав России жившие на этих землях евреи были, в сущности, таким же постоянным - "оседлым" - населением, как украинцы и белорусы (кстати, слову "оседлость" без всяких на то оснований придали сугубо негативный, даже "страшный" смысл). После же исчезновения государственной границы между этими землями и Российской империей в целом евреи - в отличие от украинцев и белорусов - обнаружили страстное стремление переселяться в центр Империи - и прежде всего в главные ее города, в том числе в "столицы".

Это стремление объясняют и как бы полностью оправдывают тем, что многие евреи жили на бывших землях Польши и Литвы "тесно" и "бедно". Тяга к лучшей жизни понятна и естественна, но едва ли какое-либо государство может спокойно отнестись к своевольному (совсем другое дело - поощряемое государством перемещение украинских и других крестьян на пустующие земли в Сибири) перемещению того или иного этноса из одного региона страны в другие и, тем более, в столичные города.

За примерами не надо ходить далеко: в наши дни российские власти предпринимают достаточно жесткие меры, чтобы препятствовать перемещению в Москву (с территорий их "оседлости") многочисленных представителей тех или иных этносов, но мало кто усматривает в этом проявление некоего безобразного насилия. Между тем политика российских властей, направленная на "удержание" еврейского населения на той территории, где оно жило столетиями, оценивается именно как беспримерное насилие, как создание "резерваций" и чуть ли не концлагерей.

Конечно, вполне можно понять стремление евреев улучшить свою жизнь, переселившись в центр Империи, но следует понять и власть. Ее сопротивление массовому переселению евреев в Центральную Россию толкуется как навязывание будто бы особого, не распространяемого на другие этносы режимы. Между тем в действительности как раз евреи стремились к утверждению своего особого статуса (другие этносы тогда вообще не ставили перед собой подобных целей). И повторяю еще раз: можно понять евреев, для которых переселение в Центральную Россию означало улучшение жизни, но необходимо понять и власти, а не проклинать их за некое якобы чудовищное насилие над одним из этносов Империи.

Завершая эту главу моего сочинения, предвижу, что иные читатели "найдут" в ней пресловутый "антисемитизм". Но с этим никак нельзя согласиться, ибо все, что сказано на предыдущих страницах, явно не вызвало бы протеста ни у такого национально мыслящего еврея, каким был В. Е. Жаботинский, ни у русского по духу еврея И.Я. Гурлянда.

Я был, например, в дружественных отношениях с очень разными людьми - М. С. Агурским (1933-1991), видным деятелем и идеологом еврейства, и с Н. Я. Берковским (1901-1972), всем существом служившим России, автором книги "Мировое значение русской литературы", - безусловно лучшей книги на эту тему (и об Агурском, и о Берковском я не раз высказывался в печати) [ 128 ]. И у меня не было каких-либо трудных разногласий "по еврейскому вопросу" ни с тем, ни с другим. Редкие разногласия возникают лишь с тем охарактеризованным Л. П. Карсавиным "типом", который и не еврей, и в то же время не "нееврей" (то есть в условиях русской жизни чуждый ее основам), но в то же время самым активным образом стремится воздействовать на русскую политику, идеологию, культуру. Именно такие люди готовы везде усматривать "антисемитизм", хотя критике подвергается отнюдь не национальная сущность евреев, а только разрушительная деятельность одного межеумочного слоя.

Глава 6

Что же в действительности произошло в 1917 году?

На этот вопрос за восемьдесят лет были даны самые различные, даже прямо противоположные ответы, и сегодня они более или менее знакомы внимательным читателям. Но остается почти не известной либо преподносится в крайне искаженном виде точка зрения "черносотенцев", их ответ на этот нелегкий вопрос.

Выше не раз было показано, что "черносотенцы", не ослепленные иллюзорной идеей прогресса, задолго до 1917 года ясно предвидели действительные плоды победы Революции, далеко превосходя в этом отношении каких-либо иных идеологов (так, член Главного совета Союза русского народа П. Ф. Булацель провидчески - хотя и тщетно - взывал в 1916 году к либералам: "Вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан"). Естественно предположить, что и непосредственно в 1917-м и последующих годах " черносотенцы" глубже и яснее, чем кто-либо, понимали происходящее, и потому их суждения имеют первостепенное значение.

Начать уместно с того, что сегодня явно господствует мнение о большевистском перевороте 25 октября (7 ноября) 1917 года как о роковом акте уничтожения Русского государства, который, в свою очередь, привел к многообразным тяжелейшим последствиям, начиная с распада страны. Но это заведомая неправда, хотя о ней вещали и вещают многие влиятельные идеологи. Гибель Русского государства стала необратимым фактом уже 2(15) марта 1917 года, когда был опубликован так называемый "приказ № 1" Он исходил от Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Петроградского - по существу Всероссийского - совета рабочих и солдатских депутатов, где большевики до сентября 1917 года ни в коей мере не играли руководящей роли; непосредственным составителем "приказа" был секретарь ЦИК, знаменитый тогда адвокат Н. Д. Соколов (1870-1928), сделавший еще в 1900-х годах блистательную карьеру на многочисленных политических процессах, где он главным образом защищал всяческих террористов. Соколов выступал как "внефракционный социал-демократ".

"Приказ № 1" обращенный к армии, требовал, в частности, "немедленно выбрать комитеты из выборных представителей (торопливое составление текста привело к назойливому повтору: "выбрать... из выборных". - В.К.) от нижних чинов... Всякого рода оружие... должно находиться в распоряжении... комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам... Солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане..." [ 129 ] и т.д.

Если вдуматься в эти категорические фразы, станет ясно, что дело шло о полнейшем уничтожении созданной в течение столетий армии - станового хребта государства; одно уже демагогическое положение о том, что "свобода" солдата не может быть ограничена "ни в чем", означало ликвидацию самого института армии. Не следует забывать к тому же, что "приказ" отдавался в условиях грандиозной мировой войны, и под ружьем в России было около одиннадцати миллионов человек; кстати, последний военный министр Временного правительства А. И. Верховский свидетельствовал, что приказ № 1 был отпечатан "в девяти миллионах экземпляров"! [ 130 ]

Для лучшего понимания ситуации следует обрисовать обстоятельства появления приказа. 2 марта Соколов явился с его текстом, - который уже был опубликован в утреннем выпуске "Известий Петроградского совета", - перед только что образованным Временным правительством. Один из его членов, В. Н. Львов, рассказал об этом в своем мемуаре, опубликованном вскоре же, в 1918 году: "... быстрыми шагами к нашему столу подходит Н. Д. Соколов и просит нас познакомиться с содержанием принесенной им бумаги... Это был знаменитый приказ номер первый... После его прочтения Гучков (военный министр. - В.К.) немедленно заявил, что приказ... немыслим, и вышел из комнаты. Милюков (министр иностранных дел. - В.К.) стал убеждать Соколова в совершенной невозможности опубликования этого приказа (он не знал, что газету с его текстом уже начали распространять. - В.К.)... Наконец, и Милюков в изнеможении встал и отошел от стола... я (то есть В. Н. Львов, обер-прокурор Синода. - В.К.) вскочил со стула и со свойственной мне горячностью закричал Соколову, что эта бумага, принесенная им, есть преступление перед родиной... Керенский (тогда - министр юстиции, с 5 мая - военный, а с 8 июля - глава правительства. - В.К.) подбежал ко мне и закричал: "Владимир Николаевич, молчите, молчите!", затем схватил Соколова за руку, увел его быстро в другую комнату и запер за собой дверь...". [ 131 ]

А став 5 мая военным министром, Керенский всего через четыре дня издал свой "Приказ по армии и флоту", очень близкий по содержанию к соколовскому; его стали называть "декларацией прав солдата". Впоследствии генерал А. И. Деникин писал, что "эта "декларация прав"... окончательно подорвала все устои армии" [ 132 ]. Впрочем, еще 16 июля 1917 года, выступая в присутствии Керенского (тогда уже премьера) Деникин не без дерзости заявил:

"Когда повторяют на каждом шагу (это, кстати, характерно и для наших дней. - В.К.), что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие..." Не считая, по-видимому, "тактичным" прямо назвать имена виновников, генерал сказал далее: "Развалило армию военное законодательство последних месяцев" (цит. изд., с. 114); присутствующие ясно понимали, что "военными законодателями" были Соколов и сам Керенский (кстати, в литературе есть неправильные сведения, что Деникин будто бы все же назвал тогда имя Керенского).

Но нельзя не сказать, что "прозрение" Деникина фатально запоздало. Ведь согласился же он 5 апреля (то есть через месяц с лишним после опубликования приказа № 1) стать начальником штаба Верховного главнокомандующего, а 31мая (то есть вслед за появлением "декларации прав солдата") - главнокомандующим Западным фронтом. Лишь 27 августа генерал порвал с Керенским, но армии к тому времени уже, в сущности, не было...

Необходимо вглядеться в фигуру Соколова. Ныне о нем знают немногие. Характерно, что в изданном в 1993 году биографическом словаре "Политические деятели России. 1917" статьи о Соколове нет, - хотя там представлено более 300 лиц, сыгравших ту или иную роль в 1917 году (большинство из них с этой точки зрения значительно уступает Соколову). Впрочем, и в 1917 году его властное воздействие на ход событий казалось не вполне объяснимым. Так, автор созданного по горячим следам и наиболее подробного рассказа о 1917 годе (и сам активнейший деятель того времени) Н. Н. Суханов-Гиммер явно удивлялся, как он писал, "везде бывавшему и все знающему Н. Д. Соколову, одному из главных работников первого периода революции" [ 133 ]. Лишь гораздо позднее стало известно, что Соколов, как и Керенский, был одним из руководителей российского масонства тех лет, членом его немногочисленного "Верховного совета" (Суханов, кстати сказать, тоже принадлежал к масонству, но занимал в нем гораздо более низкую ступень). Нельзя не отметить также, что Соколов в свое время положил начало политической карьере Керенского (тот был одиннадцатью годами моложе), устроив ему в 1906 году приглашение на громкий процесс над прибалтийскими террористами, после которого этот тогда безвестный адвокат в одночасье стал знаменитостью.

Выдвигая приказ № 1, Соколов, разумеется, не предвидел, что его детище менее чем через четыре месяца в буквальном смысле ударит по его собственной голове. В июне Соколов возглавил делегацию ЦИК на фронт: "В ответ на убеждение не нарушать дисциплины солдаты набросились на делегацию и зверски избили ее", - рассказывал тот же Суханов; Соколова отправили в больницу, где он "лежал... не приходя в сознание несколько дней... Долго, долго, месяца три после этого он носил белую повязку - "чалму" - на голове" (там же, т. 2, с. 309).

Между прочим, на это событие откликнулся поэт Александр Блок. 29 мая он встречался с Соколовым и написал о нем: "... остервенелый Н. Д. Соколов, по слухам, автор приказа № 1" [ 134 ], а 24 июня, - пожалуй, не без иронии, - отметил: "В газетах: "темные солдаты" побили Н. Д. Соколова" (там же, т.,7. с. 269). Позже, 23 июля, Блок делает запись о допросе в "Чрезвычайной следственной комиссии" при Временном правительстве виднейшего "черносотенца" Н. Е. Маркова: "Против Маркова... сидит Соколов с завязанной головой... лает вопросы... Марков очень злится...". [ 135 ]

Соколов, как мы видим, был необычайно энергичен, а круг его деятельности - исключительно широк. И таких людей в российском масонстве того времени было достаточно много. Вообще, говоря о Февральском перевороте и дальнейшем ходе событий, никак не возможно обойтись без "масонской темы". Эта тема особенно важна потому, что о масонстве еще до 1917 года немало писали и говорили "черносотенцы"; в этом, как и во многом другом, выразилось их превосходство над любыми тогдашними идеологами, которые "не замечали" никаких признаков существования масонства в России или даже решительно оспаривали суждения на этот счет "черносотенцев", более того, высмеивали их.

Только значительно позднее, - уже в эмиграции, - стали появляться материалы о российском масонстве - скупые признания его деятелей и наблюдения близко стоявших к ним лиц; впоследствии, в 1960-1980-х годах, на их основе был написан ряд работ эмигрантских и зарубежных историков. В СССР эта тема до 1970-х годов в сущности не изучалась (хотя еще в 1930 году были опубликованы весьма многозначительные - пусть и предельно лаконичные - высказывания хорошо информированного В. Д. Бонч-Бруевича).

Рассказать об изучении российского масонства XX века необходимо, между прочим, и потому, что многие сегодня знают о нем, но знания эти обычно крайне расплывчаты или просто ложны, представляя собой смесь вырванных из общей картины фактов и досужих вымыслов. А между тем за последние два десятилетия это масонство изучалось достаточно успешно и вполне объективно.

Первой работой, в которой был всерьез поставлен вопрос об этом масонстве, явилась книга Н. Н. Яковлева" 1 августа 1914", изданная в 1974 году. В ней, в частности, цитировалось признание видного масона, кадетского депутата Думы, а затем комиссара Временного правительства в Одессе Л. А. Велихова:

"В 4-й Государственной думе (избрана в 1912 году. - В.К.) я вступил в так называемое масонское объединение, куда входили представители от левых прогрессистов (Ефремов), левых кадетов (Некрасов, Волков, Степанов), трудовиков (Керенский), с. д. меньшевиков (Чхеидзе, Скобелев), и которое ставило своей целью блок всех оппозиционных партий Думы для свержения самодержавия!" (указ. изд., с. 234).

И к настоящему времени неопровержимо доказано, что российское масонство XX века, начавшее свою историю еще в 1906 году, явилось решающей силой Февраля прежде всего именно потому, что в нем слились воедино влиятельные деятели различных партий и движений, выступавших на политической сцене более или менее разрозненно. Скрепленные клятвой перед своим и, одновременно, высокоразвитым западноевропейским масонством (о чем еще пойдет речь), эти очень разные, подчас, казалось бы, совершенно несовместимые деятели - от октябристов до меньшевиков - стали дисциплинированно и целеустремленно осуществлять единую задачу. В результате был создан своего рода мощный кулак, разрушивший государство и армию.

Наиболее плодотворно исследовал российское масонство XX века историк В. И. Старцев, который вместе с тем является одним из лучших исследователей событий 1917 года в целом. В ряде его работ, первая из которых вышла в свет в 1978 году, аргументировано раскрыта истинная роль масонства. Содержательны и страницы, посвященные российскому масонству XX века в книге Л. П. Замойского (см. библиографию в примечаниях). [ 136 ]

Позднее, в 1986 году, в Нью-Йорке была издана книга эмигрантки Н-Н. Берберовой "Люди и ложи. Русские масоны XX столетия", опиравшаяся, в частности, и на исследования В. И. Старцева (Н. Н. Берберова сама сказала об этом на 265-266 стр. своей книги - не называя, правда, имени В. И. Старцева, чтобы не "компрометировать" его). С другой стороны, в этой книге широко использованы, в сущности, недоступные тогда русским историкам западные архивы и различные материалы эмигрантов. Но надо прямо сказать, что многие положения книги Н. Н. Берберовой основаны на не имеющих действительной достоверности записках и слухах, и вполне надежные сведения перемешаны с по меньшей мере сомнительными (о некоторых из них еще будет сказано).

Работы В. И. Старцева, как и книга Н. Н. Яковлева, с самого момента их появления и вплоть до последнего времени подвергались очень резким нападкам; историков обвиняли главным образом в том, что они воскрешают "черносотенный миф" о масонах (особенно усердствовал "академик И. И. Минц"). Между тем историки с непреложными фактами в руках доказали (вольно или невольно), что "черносотенцы" были безусловно правы, говоря о существовании деятельнейшего масонства в России и об его огромном влиянии на события, - хотя при всем при том В. И. Старцев - и вполне понятно, почему он это делал - не раз "отмежевывался" от проклятых "черносотенцев".

Нельзя, правда, не оговорить, что в "черносотенных" сочинениях о масонстве очень много неверных и даже фантастических моментов. Однако ведь в те времена масоны были самым тщательным образом законспирированы; российская политическая полиция, которой еще П. А. Столыпин дал указание расследовать деятельность масонства, не смогла добыть о нем никаких существенных сведений. Поэтому странно было бы ожидать от "черносотенцев" точной и непротиворечивой информации о масонах. По-настоящему значителен уже сам по себе тот факт, что "черносотенцы" осознавали присутствие и мощное влияние масонства в России.

Решающая его роль в Феврале обнаружилась со всей очевидностью, когда - уже в наше время - было точно выяснено, что из 11 членов Временного правительства первого состава 9 (кроме А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова) были масонами. В общей же сложности на постах министров побывало за почти восемь месяцев существования Временного правительства 29 человек, и 23 из них принадлежали к масонству!

Ничуть не менее важен и тот факт, что в тогдашней "второй власти" - ЦИК Петроградского Совета - масонами являлись все три члена президиума - А. Ф. Керенский, М. И. Скобелев и Н. С. Чхеидзе - и два из четверых членов Секретариата К. А. Гвоздев и уже известный нам Н. Д. Соколов (двое других секретарей Совета - К. С. Гриневич-Шехтер и Г. Г. Панков - не играли первостепенной роли). Поэтому так называемое двоевластие после Февраля было весьма относительным, в сущности, даже показным: и в правительстве, и в Совете заправляли люди "одной команды"...

Представляет особенный интерес тот факт, что трое из шести членов Временного правительства, которые не принадлежали к масонству (во всяком случае нет бесспорных сведений о такой принадлежности), являлись наиболее общепризнанными, "главными" лидерами своих партий: это А. И. Гучков (октябрист), П. Н. Милюков (кадет) и В. М. Чернов (эсер). Не был масоном и "главный" лидер меньшевиков Л. Мартов (Ю. О. Цедербаум). Между тем целый ряд других влиятельнейших, - хотя и не самых популярных - лидеров этих партий занимал высокое положение и в масонстве, - например, октябрист С. И. Шидловский, кадет В. А. Маклаков, эсер Н. Д. Авксентьев, меньшевик Н. С. Чхеидзе (и, конечно, многие другие).

Это объясняется, на мой взгляд, тем, что такие находившиеся еще до 1917 года под самым пристальным вниманием общества и правительства лица, как Гучков или Милюков, легко могли быть "разоблачены", и их не ввели в масонские "кадры" (правда, некоторые авторы объясняют их непричастность к масонству тем, что тот же Милюков, например, не хотел подчиняться масонской дисциплине). Н. Н. Берберова пыталась доказывать, что Гучков все же принадлежал к масонству, но ее доводы недостаточно убедительны. Однако вместе с тем В. И. Старцев совершенно справедливо говорит, что Гучков "был окружен масонами со всех сторон" и что, в частности, заговор против царя, приготовлявшийся с 1915 года, осуществляла "группа Гучкова, в которую входили виднейшие и влиятельнейшие руководители российского политического масонства Терещенко и Некрасов... и заговор этот был все-таки масонским" ("Вопросы истории", 1989, №6, с. 44).

Подводя итог, скажу об особой роли Керенского и Соколова, как я ее понимаю. И для того, и для другого принадлежность к масонству была гораздо важнее, чем членство в каких-либо партиях. Так Керенский в 1917 году вдруг перешел из партии "трудовиков" в эсеры. Соколов же, как уже сказано, представлялся "внефракционным" социал-демократом. А во-вторых, для Керенского, сосредоточившего свою деятельность во Временном правительстве, Соколов был, по-видимому, главным сподвижником во "второй" власти - Совете. Многое говорят позднейшие (1927 года) признания Н. Д. Соколова о необходимости масонства в революционной России: "... радикальные элементы из рабочих и буржуазных классов не смогут с собой сговориться о каких-либо общих актах, выгодных обеим сторонам... Поэтому... создание органов, где представители таких радикальных элементов из рабочих и не рабочих классов могли бы встречаться на нейтральной почве... очень и очень полезно..." И он, Соколов, "давно, еще до 1905 г., старался играть роль посредника между социал-демократами и либералами". [ 137 ]

Масонам в Феврале удалось быстро разрушить государство, но затем они оказались совершенно бессильными и менее чем через восемь месяцев потеряли власть, не сумев оказать, по сути дела, ровно никакого сопротивления новому, Октябрьскому, перевороту. Прежде чем говорить о причине бессилия героев Февраля, нельзя не коснуться господствовавшей советской историографии версии, согласно которой переворот в феврале 1917 года был якобы делом петроградских рабочих и солдат столичного гарнизона, будто бы руководимых к тому же главным образом большевиками.

Начну с последнего пункта. Во время переворота в Петрограде почти не было сколько-нибудь влиятельных большевиков. Поскольку они выступали за поражение в войне, они вызвали всеобщее осуждение и к февралю 1917 года пребывали или в эмиграции в Европе и США, или в далекой ссылке, не имея сколько-нибудь прочной связи с Петроградом. Из 29 членов и кандидатов в члены большевистского ЦК, избранного на VI съезде (в августе 1917 года), ни один не находился в февральские дни в Петрограде! И сам Ленин, как хорошо известно, не только ничего не знал о готовящемся перевороте, но и ни в коей мере не предполагал, что он вообще возможен.

Что же касается массовых рабочих забастовок и демонстраций, начавшихся 23 февраля, они были вызваны недостатком и невиданной дороговизной продовольствия, в особенности хлеба, в Петрограде. Но дефицит хлеба в столице был, как следует из фактов, искусственно организован. В исследовании Т. М. Китаниной "Война, хлеб, революция (продовольственный вопрос в России. 1914 - октябрь 1917)", изданном в 1985 году в Ленинграде, показано, что "излишек хлеба (за вычетом объема потребления и союзных поставок) в 1916 г. составил 197 млн. пуд." (с. 219); исследовательница ссылается, в частности, на вывод А. М. Анфимова, согласно которому "Европейская Россия вместе с армией до самого урожая 1917г. могла бы снабжаться собственным хлебом, не исчерпав всех остатков от урожаев прошлых лет" (с. 338). И в уже упомянутой книге Н. Н. Яковлева "1 августа 1914" основательно говорится о том, что заправилы Февральского переворота "способствовали созданию к началу 1917 года серьезного продовольственного кризиса... Разве не прослеживается синхронность - с начала ноября резкие нападки (на власть. - В.К.) в Думе и тут же крах продовольственного снабжения!" (с. 206).

Иначе говоря, "хлебный бунт" в Петрограде, к которому вскоре присоединились солдаты "запасных полков", находившихся в столице, был специально организован и использован главарями переворота.

Не менее важно и другое. На фронте постоянно испытывали нехватку снарядов. Однако к 1917 году на складах находилось 30 миллионов(!) снарядов, - примерно столько же, сколько было всего истрачено за 1914-1916 годы (между прочим, без этого запаса артиллерия в гражданскую войну 1918-1920 годов - когда заводы почти не работали - вынуждена была бы бездействовать...). Если учесть, что начальник Главного артиллерийского управления в 1915 - феврале 1917 гг. А. А. Маниковский был масоном и близким сподвижником Керенского, ситуация становится ясной; факты эти изложены в упомянутой книге Н. Н. Яковлева(см. с. 195-201).

То есть и резкое недовольство в армии, и хлебный бунт в Петрограде в сущности были делом рук "переворотчиков". Но этого мало. Фактически руководивший армией начальник штаба Верховного главнокомандующего (то есть Николая II) генерал М. В. Алексеев не только ничего не сделал для отправления 23-27 февраля войск в Петроград с целью установления порядка, но и, со своей стороны, использовал волнения в Петрограде для самого жесткого давления на царя и, кроме того, заставил его поверить, что вся армия - на стороне переворота.

Н. Н. Берберова в своей книге утверждает, что Алексеев сам принадлежал к масонству. Это вряд ли верно (хотя бы потому, что для военнослужащих вступление в тайные организации являлось по существу преступным деянием). Но вместе с тем находившийся в Ставке Верховного Главнокомандующего военный историк Д. Н. Дубенский свидетельствовал в своем изданном еще в 1922 году дневнике-воспоминаниях: "Генерал Алексеев пользовался... самой широкой популярностью в кругах Государственной Думы, с которой находился в полной связи... Ему глубоко верил Государь... генерал Алексеев мог и должен был принять ряд необходимых мер, чтобы предотвратить революцию... У него была вся власть (над армией. - В.К.)... К величайшему удивлению... с первых же часов революции выявилась его преступная бездеятельность..." (цит. по кн.: Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. - Л., 1927, с. 43).

Далее Д. Н. Дубенский рассказывал, как командующий Северным фронтом генерал Д. Н. Рузский (Н. Н. Берберова - тоже не вполне обоснованно - считает его масоном) "с цинизмом и грубою определенностью" заявил уже 1 марта: ".. надо сдаваться на милость победителю". Эта фраза, писал Д. Н. Дубенский, "все уяснила и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командования на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот" (с. 61). И историк вспоминал, как уже 2 марта близкий к "черносотенцам" генерал-адъютант К. Д. Нилов назвал Алексеева "предателем" и сделал такой вывод: "... масонская партия захватила власть" (с. 66). Подобные утверждения в течение долгих лет квалифицировались как "черносотенные" выдумки, но ныне отнюдь не "черносотенные" историки доказали правоту этого вывода.

Впрочем, к фигуре генерала Алексеева мы еще вернемся. Прежде необходимо осознать, что российские масоны были до мозга костей "западниками". При этом они не только усматривали все свои общественные идеалы в Западной Европе, но и подчинялись тамошнему могучему масонству. Побывавший в масонстве Г. Я. Аронсон писал: "Русские масоны как бы светили заемным светом с Запада" (Николаевский Б. И., цит. изд.. с. 151). И Россию они всецело мерили чисто "западными" мерками.

По свидетельству А. И. Гучкова, герои Февраля полагали, что "после того, как дикая стихийная анархия, улица (имелись в виду февральские беспорядки в Петрограде. - В.К.), падет, после этого люди государственного опыта, государственного разума, вроде нас, будут призваны к власти. Очевидно, в воспоминание того, что... был 1848 год (то есть революция во Франции. - В.К.): рабочие свалили, а потом какие-то разумные люди устроили власть" ("Вопросы истории", 1991, № 7, с. 204).

Гучков определил этот "план" словом "ошибка". Однако перед нами не столько конкретная "ошибка", сколько результат полного непонимания России. И Гучков к тому же явно неверно характеризовал сам ход событий. Ведь согласно его словам "стихийная анархия" - это забастовки и демонстрации, состоявшиеся с 23 по 27 февраля в Петрограде; 27 февраля был образован "Временный комитет членов Государственной думы", а 2 марта - Временное правительство. Но ведь именно оно и осуществило полное уничтожение прежнего государства. То есть настоящая "стихийная анархия", охватившая в конечном счете всю страну и всю армию (а не всего лишь несколько десятков тысяч людей в Петрограде, действия которых были ловко использованы героями Февраля), разразилась уже потом, когда к власти пришли эти самые "разумные люди"...

Словом, российские масоны представляли себе осуществляемый ими переворот как нечто вполне подобное революциям во Франции или Англии, но при этом забывали о поистине уникальной русской свободе - "свободе духа и быта," о которой постоянно размышлял, в частности, "философ свободы" Н. А. Бердяев. В западноевропейских странах даже самая высокая степень свободы в политической и экономической деятельности не может привести к роковым разрушительным последствиям, ибо большинство населения ни под каким видом не выйдет за установленные "пределы" свободы, будет всегда "играть по правилам". Между тем в России безусловная, ничем не ограниченная свобода сознания и поведения - то есть, говоря точнее, уже, в сущности, не свобода (которая подразумевает определенные границы, рамки "закона"), а собственно российская воля вырывалась на простор чуть ли ни при каждом существенном ослаблении государственной власти [ 138 ] и порождала неведомые Западу безудержные русские "вольницы" - болотниковщину (в пору Смутного времени), разинщину, пугачевщину, махновщину, антоновщину и т.п.

Пушкин, в котором наиболее полно и совершенно воплотился русский национальный гений, начиная по меньшей мере с 1824 года испытывал самый глубокий и острый интерес к этим явлениям, более всего, естественно, к недавней пугачевщине [ 139 ], которой он и посвятил свои главные творения в сфере художественной прозы ("Капитанская дочка", 1836) и историографии ("История Пугачева", вышедшая в свет в конце 1834 года под заглавием - по предложению финансировавшего издание Николая I - "История Пугачевского бунта").

При этом Пушкин предпринял весьма трудоемкие архивные разыскания, а в 1833 году в течение месяца путешествовал по "пугачевским местам", расспрашивая, в частности, престарелых очевидцев событий 1773-1775 годов.

Но дело, конечно, не просто в тщательности исследования предмета; Пушкин воссоздал пугачевщину с присущим ему - и, без преувеличения, только ему - всепониманием. Позднейшие толкования, в сравнении с пушкинским, односторонни и субъективны. Более того: столь же односторонни и субъективны толкования самих творений Пушкина, посвященных пугачевщине (яркий пример - эссе Марины Цветаевой "Пушкин и Пугачев"). Исключение представляет, пожалуй, лишь недавняя работа В. Н. Катасонова ("Наш современник", 1994, № 1), где пушкинский образ Пугачева осмыслен в его многомерности. Говоря попросту, пугачевщину после Пушкина либо восхваляли, либо проклинали. Особенно это характерно для эпохи Революции, когда о пугачевщине (а также о разинщине и т.п.) вспоминали едва ли ни все тогдашние идеологи и писатели.

Ныне постоянно цитируют пушкинские слова: "Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный", - причем, они обычно толкуются как чисто отрицательная, даже уничтожающая характеристика. Но это не столь уж простые по смыслу слова. Они, между прочим, как-то перекликаются с приведенными Пушкиным удивительными словами самого Пугачева (их сообщил следователь, первым допросивший выданного своими сподвижниками атамана, - капитан-поручик Маврин): "Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство". И в том, и в другом высказывании "русский бунт" - то есть своеволие - как-то связывается с волей Бога, который "привел" увидеть или "наказал", - ив целостном контексте пушкинского воссоздания пугачевщины это так и есть.

Кроме того, поставив определения "бессмысленный и беспощадный" после определяемого слова, Пушкин тем самым придал им особенную емкость и весомость; нас как бы побуждают вглядеться, вслушаться в эти определения и осознать их многозначность. "Бессмысленный" - это ведь значит и бесцельный, самоцельный и, значит, бескорыстный. А особенное ударение на завершающем слове "беспощадный" - разумеется, в связи с пушкинским воссозданием пугачевщины в целом - несет в себе смысл ничем не ограниченной беспощадности, естественно обращающейся и на самих бунтовщиков, и на их вожака, выданного в конце концов на расправу "своими". Это скорее Божья кара, чем собственно человеческая жестокость.

Пушкин обратил внимание на своего рода тайну. Он рассказал, что в конце июля 1774 года, то есть всего за несколько недель до ареста, Пугачев, "окруженный отовсюду войсками правительства, не доверяя своим сообщникам... уже думал о своем спасении; цель его была: пробраться за Кубань или в Персию". Но, как это ни странно, "никогда мятеж не свирепствовал с такою силою. Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции... Составлялись отдельные шайки... и каждая имела у себя своего Пугачева..." Словом, "русский бунт" - это по сути своей не чье-либо конкретное действие, но своего рода состояние, вдруг захватившее весь народ, - ничему и никому не подчиняющаяся стихия, подобная лесному пожару...

Безудержный "русский бунт" вызывал и вызывает совершенно разные "оценки". Одни усматривают в нем проявление беспрецедентной свободы, извечно присущей (хотя и не всегда очевидной) России, другие, напротив, - выражение ее "рабской" природы: "бессмысленность" бунта свойственна, мол, заведомым рабам, которые даже и в восстании не способны добиваться удовлетворения конкретных практических интересов (как это делают, скажем, западноевропейские повстанцы) и бунтуют в сущности только ради самого бунта...

Но подобные одноцветные оценки столь грандиозных национально-исторических явлений вообще не заслуживают серьезного внимания, ибо характеризуют лишь настроенность тех, кто эти оценки высказывает, а не сам оцениваемый "предмет". События, которые так или иначе захватывают народ в целом, с необходимостью несут в себе и зло, и добро, и ложь, и истину, и грех, и святость...

Необходимо отдать себе ясный отчет в том, что и безоговорочные проклятья, и такие же восхваления "русского бунта" неразрывно связаны с заведомо примитивным и просто ложным восприятием самого "своеобразия" России и, с другой стороны, Запада: в первом случае Россию воспринимают как нечто безусловно "худшее" в сравнении с Западом, во втором - как столь же безусловно "лучшее". Но и то, и другое восприятие не имеет действительно серьезного смысла: спор о том, что "лучше" - Россия или Запад, вполне подобен, скажем, спорам о том, где лучше жить - в лесной или степной местности, и даже кем лучше быть - женщиной или мужчиной... и т.п. Пытаться выставить непротиворечивые "оценки" тысячелетнему бытию и России, и Запада - занятие для идеологов, не доросших до зрелого мышления.

Впрочем, пора обратиться непосредственно к 1917 году. Как уже сказано, "пугачевщина" и "разинщина" постоянно вспоминались в то время, - что было вполне естественно. Вместе с тем на сей раз последствия были совсем иными, чем при Пугачеве, ибо бунтом была захвачена и до основания разложенная новыми правителями армия (которая во время пугачевщины все-таки сохранилась - пусть и было немало случаев перехода солдат и даже офицеров в ряды бунтовщиков). Более того, миллионы солдат, самовольно покидавших - нередко с оружием в руках - армию, стали наиболее действенной закваской всеобщего бунта.

Советская историография пыталась доказывать, что-де основная масса "бунтовщиков", - в том числе солдаты, - боролась в 1917 году против "буржуазного" Временного правительства за победу большевиков, за социализм-коммунизм. Но это явно не соответствует действительности. Генерал Деникин, досконально знавший факты, говоря в своих фундаментальных "Очерках русской смуты" о самом широком распространении большевистской печати в армии, вместе с тем утверждал: "Было бы, однако, неправильно говорить о непосредственном влиянии печати на солдатскую массу. Его не было... Печать оказывала влияние главным образом на полуинтеллигентскую (весьма незначительную количественно. - В.К.) часть армейского состава". Что же касается миллионов рядовых солдат, то в их сознании, констатировал генерал, "преобладало прямолинейное отрицание: "Долой!" Долой... вообще все опостылевшее, надоевшее, мешающее так или иначе утробным инстинктам и стесняющее "свободную волю" - все долой!" [ 140 ].

Нельзя не отметить прямое противоречие в этом тексте: Деникин определяет бунт солдат и как проявление "утробных инстинктов" - то есть как нечто низменное, телесное, животное, и в то же время как порыв к "свободной воле" (для определения этого феномена оказались как бы недостаточными взятые по отдельности слова "свобода" и "воля", и генерал счел нужным соединить их, явно стремясь тем самым выразить нечто "беспредельное"; ср. народное словосочетание "воля вольная"). Но "утробные инстинкты" (например, животный страх перед гибелью) и стремление к безграничной "воле" - это, конечно же, совершенно различные явления; второе подразумевает, в частности, преодоление смертного страха... Таким образом, Деникин, едва ли сознавая это, дал солдатскому бунту и своего рода "высокое" толкование.

Не исключено возражение, что Деникин, мол, исказил реальную картину, ибо не желал признавать внушительную роль ненавистных ему большевиков. Однако в сущности то же самое говорил в своих воспоминаниях генерал от кавалерии (с 1912 года) А. А. Брусилов, перешедший, в отличие от Деникина, на сторону большевиков. Бунтовавшие в 1917 году солдатские массы, свидетельствовал генерал, "совершенно не интересовал Интернационал, коммунизм и тому подобные вопросы, они только усвоили себе начала будущей свободной жизни" [ 141 ].

Следует привести еще мнение одного серьезно размышлявшего человека, который, по-видимому, не участвовал в революционных событиях, был только "страдающим" лицом, в конце концов бежавшим на Запад. Речь идет о российском немце М. М. Гаккебуше (1875-1929), издавшем в 1921 году в Берлине книжку с многозначительным заглавием "На реках Вавилонских: заметки беженца"; при этом он издал ее под таким же многозначительным псевдонимом "М. Горелов", явно не желая и теперь, в эмиграции, вмешивать себя лично в политические распри.

В книжке немало всякого рода эмоциональных оценок "беженца", но есть и достаточно четкое определение совершившегося. Напоминая, в частности, о том, что Достоевский называл русский народ "богоносцем", Гаккебуш-Горелов писал, что в 1917 году "мужик снял маску... "Богоносец" выявил свои политические идеалы: он не признает никакой власти, не желает платить податей и не согласен давать рекрутов. Остальное его не касается". [ 142 ]

Тут же "беженец" ставил пресловутый вопрос "кто виноват" в этом мужицком отрицании власти: "Виноваты все мы - сам-то народ меньше всех. Виновата династия, которая наиболее ей, казалось бы, дорогой монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей, интеллигенция, оплевывавшая родину..." (напомню, что В. В. Розанов еще в 1912 году писал: "У француза - "chere France", у англичан - "Старая Англия". У немцев - "наш старый Фриц". Только у прошедшего русскую гимназию и университет - "проклятая Россия". Как же удивляться, что всякий русский с 16-ти лет пристает к партии "ниспровержения" государственного строя..."). [ 143 ]

Итак, совместные действия различных сил (Гаккебуш обвиняет и самое династию...) развенчали русское Государство, и в конце концов оно было разрушено. И тогда "мужик" отказался от подчинения какой-либо власти, избрав ничем не ограниченную "волю". Гаккебуш был убежден, что тем самым "мужик" целиком и полностью разоблачил мнимость представления о нем как о "богоносце". И хотя подобный приговор вынесли вместе с этим малоизвестным автором многие из самых влиятельных тогдашних идеологов, проблема все-таки более сложна. Ведь тот, кто не признает никакой земной власти, открыт тем самым для "власти" Бога...

Один из виднейших художников слова того времени, И. А. Бунин, записал в своем дневнике (в 193 5 году он издал его под заглавием "Окаянные дни") 11(24) июня 1919 года, что "всякий русский бунт (и особенно теперешний) прежде всего доказывает, до чего все старо на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности. Спокон веку были "разбойнички"... бегуны, шатуны, бунтари против всех и вся..." [ 144 ] (кстати, Бунин в избранном им для своего дневника заглавии перекликнулся - вероятно, не осознавая этого - с приведенными Пушкиным словами Пугачева: "Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство"). В полнейшем непонимании извечного русского "своеобразия" Бунин усматривает роковой просчет политиков: "Ключевский отмечает чрезвычайную "повторяемость" русской истории. К великому несчастию, на эту " повторяемость" никто и ухом не вел. "Освободительное движение" творилось с легкомыслием изумительным, с непременным, обязательным оптимизмом..." (там же, с. 113).

Став и свидетелем, и жертвой безудержного "русского бунта", Бунин яростно проклинал его. Но как истинный художник, не могущий не видеть всей правды, он ясно высказался - как бы даже против своей воли - о сугубой "неоднозначности" (уж воспользуюсь популярным ныне словечком) этого бунта. Казалось бы, он резко разграничил два человеческих "типа", отделив их даже этнически: "Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом Чудь и Меря" (как бы не желая целиком и полностью проклинать свою до боли любимую Русь, писатель едва ли хоть сколько-нибудь основательно пытается приписать бунтарскую инициативу "финской крови"...). Однако этот тезис тут же опровергается ходом бунинского размышления: "Но (смотрите:

Бунин неожиданно возражает этим "но" себе самому! - В.К.) и в том, и в другом (типе - В.К.) есть страшная переменчивость настроений, обликов, "шаткость", как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: "из нас, как из дерева, - и дубина, и икона" - в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев" (с. 62).

Выходит, тезис о "двух типах" неверен: за преподобным Сергием шли такие же русские люди, что и за отлученным от Церкви Емелькой, и "облик" русских людей зависит от исторических "обстоятельств" (а не от наличия двух "типов"). И в самом деле: заведомо неверно полагать, что в людях, шедших за Пугачевым, не было внутреннего единства с людьми, которые шли за преподобным Сергием... Бунин говорит о "шаткости", о "переменчивости" народных настроений и обличий, но основа-то была все-таки та же...

Замечательно, что уже после цитированных дневниковых записей, в 1921 году, Бунин создал одно из чудеснейших своих творений - "Косцы", - поистине непревзойденный гимн "русскому (конкретно - рязанскому, есенинскому...) мужику", где все же упомянул и о том, что так его ужасало: " - ... а вокруг - беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве только своей свободой, простором и сказочным богатством" ("гибельная" здесь совершенно точное слово).

Итак, в той беспредельной "воле", которой возжаждал после распада государства и армии народ, было, если угодно, и нечто "богоносное" (вопреки мнению Гаккебуша-Горелова), - хотя весьма немногие идеологи обладали смелостью разглядеть это в "русском бунте".

И все же сколько бы ни оспаривали финал созданной в январе 1918 года знаменитой поэмы Александра Блока, где впереди двенадцати "разбойников-апостолов" является не кто иной, как Христос, решение поэта по-своему незыблемо: "Я, - писал он 10 марта 1918 года, - только констатировал факт: если вглядеться в столбы метели на этом пути, то увидишь "Исуса Христа"...". [ 145 ]

Достаточно хорошо известно, что образ "русского бунта" в блоковской поэме многие воспринимали (и воспринимают сейчас) как образ большевизма. Это естественно вытекало из широко распространенного, но тем не менее безусловно ложного представления, согласно которому "русский бунт" XX века вообще отождествлялся с большевизмом (такое понимание присутствует, в частности, и в бунинских "Окаянных днях", но смысл книги в целом никак не сводим к этому). На деле же - о чем еще будет подробно сказано - "русский бунт" был самым мощным и самым опасным врагом большевиков.

Разговор о смысле блоковской поэмы отнюдь не уводит нас от главной цели - истинного понимания того, что происходило в России в 1917-м и последующих годах. Необходимо осознать заведомую недостаточность и даже прямую ложность "классового" и вообще чисто политического истолкования Революции. Нет сомнения, что классовые интересы играют очень весомую роль в истории (хотя многие нынешние влиятельные лица - главным образом, перевертыши типа тов. Яковлева, еще совсем недавно рьяно утверждавшие именно "классовые" представления об истории, - склонны теперь отрицать это). Но все же Революция - слишком грандиозное и многомерное явление бытия, которое никак нельзя втиснуть в классовые и вообще собственно политические рамки, и в этом одна из главных основ моих дальнейших рассуждении.

Александр Блок в 1920 году с полной определенностью сказал: ".. те, кто видят в "Двенадцати" политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой" (т. З . с. 474). Следует напомнить, что целая когорта тогдашних литераторов, на разные лады призывавших до 1917 года к разрушению Русского государства, а позднее никак не могущих примириться с приходом к власти своих соперников-большевиков, стала обвинять автора "Двенадцати" в восхвалении большевизма.

Между тем большевики воспринимали "Двенадцать" отнюдь не как нечто им близкое. Александр Блок засвидетельствовал, что сестра Л. Д. Троцкого и жена Л. Б. Каменева - О. Д. Каменева (в девичестве Бронштейн), после Октября "руководившая" театрами России, - уже 9 марта 1918 года (поэма была опубликована 3 марта) заявила жене поэта, актрисе Л. Д. Блок, которая тогда читала "Двенадцать" с эстрады: "Стихи Александра Александровича ("Двенадцать") - очень талантливое, почти гениальное изображение действительности (то есть несет в себе истину. - В.К.)... но читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся". [ 146 ]

Позднее, в 1922 году, Троцкий, также признавая, - вероятно, под давлением уже сложившегося в литературных кругах мнения, - что Блок создал "самое значительное произведение нашей эпохи. Поэма "Двенадцать" останется навсегда" [ 147 ], вместе с тем заявил: "Блок дает не революцию, и уж, конечно, не работу ее руководящего авангарда, а сопутствующие ей явления... по сути, направленные против нее" (там же, с. 101). И Троцкий вообще крайне возмущался тем, что "наши революционные поэты почти сплошь возвращаются вспять к Пугачеву и Разину! Василий Каменский поэт Разина, а Есенин - Пугачева ... плохо и преступно (! - В.К.) то, что иначе они не умеют подойти к нынешней революции, растворяя ее тем самым в слепом мятеже, в стихийном восстании... Но ведь что же такое наша (то есть та, которой руководит Троцкий. - В.К.) революция, если не бешеное восстание против стихийного бессмысленного... против то есть мужицкого корня старой русской истории, против бесцельности ее (нетелеологичности), против ее "святой" идиотической каратаевщины во имя сознательного, целесообразного, волевого и динамического начала жизни... Еще десятки лет пройдут, пока каратаевщина будет выжжена без остатка. Но процесс этот уже начат, и начат хорошо" (там же, с. 91-92).

Примечательно, что Троцкий здесь же цитирует - хотя и неточно, - Пушкина: "Пушкин сказал, что наше народное движение - это бунт, бессмысленный и жестокий. Конечно, это барское определение, но в своей барской ограниченности - глубокое и меткое" (с. 91); "бессмысленный" означает, в частности, "бесцельный", о чем и сказал верно Троцкий.

И еще одна цитата из Троцкого: "Для Блока революция есть возмущенная стихия... Для Клюева, для Есенина - пугачевский и разинский бунты... Революция же есть прежде всего борьба рабочего класса за власть, за утверждение власти..."(с. 83).

(Даю в скобках краткое отступление, касающееся двух из названных поэтов. Если Александр Блок воспринимал "русский бунт" в той или иной мере "со стороны", то "преступный", по определению Троцкого, Сергей Есенин ощущал - пусть и в известной степени - свою прямую причастность этому бунту, что, по-видимому, выразилось (хотя и не адекватно) в его словах из автобиографии, написанной 14 мая 1922 года: "В РКП я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее"; и из письма от 7 февраля 1923 года: "Я перестал понимать, к какой революции я принадлежал? Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской... В нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь". Следует обратить внимание на тот факт, что Блок - как и Бунин в "Окаянных днях" - все же в определенной мере склонен был отождествлять большевиков и русский бунт; так, его двенадцать сами говорят друг другу "над собой держи контроль", хотя на деле это требовали от них другие. Между тем у Есенина - хотя бы в его драматической поэме "Страна негодяев", - ясно разграничены русский бунт и ставящей задачей "укротить" его большевик Чекистов-Лейбман).

Как мы видели, Троцкий полагал, что "русский бунт" по своей сути направлен против той революции, одним из "самых выдающихся вождей" (по определению Ленина) которой он был, и которую он (см. выше) счел уместным охарактеризовать как "бешеное(!) восстание" против этого самого беспредельного и (по ироническому определению самого Троцкого) "святого" русского бунта, - "восстание", преследующее цель "утверждения власти".

Но вместе с тем нельзя не видеть, что Троцкий и его сподвижники смогли оказаться у власти именно и только благодаря этому русскому бунту, который означал ликвидацию власти вообще. Большевики ведь, в сущности, не захватили, не завоевали, но лишь подняли выпавшую из рук их предшественников власть; во время Октябрьского переворота даже почти не было человеческих жертв, хотя вроде бы совершился "решительный бой". Но затем жертвы стали исчисляться миллионами, - ибо большевикам пришлось в полном смысле слова "бешено" бороться за удержание и упрочение власти...

При этом дело шло как о вертикали власти (новые правящие "верхи" - и "низы", которых еще нужно было "подчинить"), так и об ее горизонтали - то есть об овладении всем гигантским пространством России, ибо распад государственности после Февраля закономерно привел к распаду самой страны.

Александр Блок записал 12 июля 1917 года: "Отделение" Финляндии и Украины сегодня вдруг испугало меня. Я начинаю бояться за "Великую Россию"..." (т. 7, с. 279). Речь шла о событиях, описанных в "Очерках русской смуты" А. И. Деникина так: "Весь май и июнь (1917 года. - В.К.) протекали в борьбе за власть между правительством (Временным, в Петрограде. - В.К.) и самочинно возникшей на Украине Центральной Радой, причем собравшийся без разрешения 8 июня Всеукраинский военный съезд потребовал от правительства (Петроградского. - В.К.). чтобы оно немедленно признало все требования, предъявляемые Центральной Радой... 12 июня объявлен универсал об автономии Украины и образован секретариат (совет министров)... Центральная Рада и секретариат, захватывая постепенно в свои руки управление... дискредитировали общерусскую власть, вызывали междоусобную рознь..." ("Вопросы истории", 1990, №5, с. 146-147).

В сентябре вслед за Украиной начал отделяться Северный Кавказ, где (в Екатеринодаре) возникло "Объединенное правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей", в ноябре - Закавказье (основание "Закавказского комиссариата" в Тифлисе), в декабре - Молдавия (Бессарабия) и Литва и т.д. Провозглашали свою "независимость" и отдельные регионы, губернии и даже уезды! Следует обратить внимание на тот выразительный факт, что позднее против различных "независимых" властей в России боролись в равной мере и Красная и Белая армии (например, против правительств Петлюры и Жордания).

Возникновение "независимых государств" с неизбежностью порождало кровавые межнациональные конфликты, в частности, в Закавказье. Страдали и жившие здесь русские: "В то время как закавказские народы в огне и крови разрешали вопросы своего бытия, - рассказывал 75 лет назад А. И. Деникин, - в стороне от борьбы, но жестоко страдая от ее последствий, стояло полумиллионное русское население края (Закавказья. - В.К.), а также те, кто, не принадлежа к русской национальности, признавали себя все же российскими подданными. Попав в положение "иностранцев", лишенные участия в государственной жизни... под угрозой суровых законов... о "подданстве"... русские люди теряли окончательно почву под ногами... Я не говорю уже о моральном самочувствии людей, которым закавказская пресса и стенограммы национальных советов подносили беззастенчивую хулу на Россию и повествование о "рабстве, насилиях, притеснениях, о море крови, пролитом свергнутой властью"... Их крови, которая ведь перестала напрасно литься только со времени водворения... "русского владычества..."(там же, 1992, № 4-5, с. 97). Важно осознать, что катастрофический распад страны был следствием именно Февральского переворота, хотя распад этот продолжался, конечно, и после Октября. "Бунт", разумеется, развертывался с сокрушительной силой и в собственно русских регионах.

В советской историографии господствовала точка зрения, согласно которой народное бунтарство между Февралем и Октябрем было-де борьбой за социализм-коммунизм против буржуазной (или хотя бы примиренческой по отношению к буржуазному, капиталистическому пути) власти, а мятежи после Октября являлись, мол, уже делом "кулаков" и других "буржуазных элементов". Как бы в противовес этому в последнее время была выдвинута концепция всенародной борьбы против социализма-коммунизма в послеоктябрьское время, - концепция, наиболее широко разработанная эмигрантским историком и демографом М. С. Бернштамом.

И та и другая точки зрения (и сугубо советская, и столь же сугубо "антисоветская") едва ли верны. О том, что "русский бунт" после Февраля вовсе не был по своей сути социалистически-коммунистическим, уже не раз говорилось выше. Но стоит процитировать еще суждения очень влиятельного и осведомленного послефевральского деятеля В. Б. Станкевича (1884-1969). Юрист и журналист, затем офицер (во время войны), он был ближайшим соратником Керенского и по масонской, и по правительственной линии, являлся членом ЦИК Петроградского совета и одновременно одним из главных военных комиссаров Временного правительства, но довольно рано понял обреченность героев Февраля. В своих весьма умных мемуарах, изданных в 1920 году в Берлине, он писал, что после Февраля "масса... вообще никем не руководится... она живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, которые вообще против всякой идеологии и организации..."

Станкевич размышлял о солдатах, взбунтовавшихся в феврале: "С каким лозунгом вышли солдаты? Они шли, повинуясь какому-то тайному голосу, и с видимым равнодушием и холодностью позволили потом навешивать на себя всевозможные лозунги... Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт (Станкевич явно счел даже это слово слишком "узким" для обозначения того, что происходило. - В.К.), а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений. Неизвестное, таинственное и иррациональное, коренящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, загудело, заволновалось серыми толпами на улицах". [ 148 ]

Советская историография пыталась доказывать, что это "стихийное движение" было по своей сути "классовым" и вскоре пошло-де за большевиками. А нынешний "антисоветский" историк М. С. Бернштам, напротив, настаивает на том, что после Октября народное движение было всецело направлено против социализма-коммунизма (ту же точку зрения - независимо от этого эмигранта - выдвигал в ряде недавних своих сочинений и В. А. Солоухин).

Бунин, который прямо и непосредственно наблюдал "русский бунт", словно предвидя появление в будущем сочинений, подобных бернштамовскому, записал в дневнике 5 мая 1919 года: "... мужики... на десятки верст разрушают железную дорогу (будто бы для того, чтобы "не пропустить" коммунизм. - В.К.). Плохо верю в их "идейность". Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как "борьба народа с большевиками"... дело заключается... в охоте к разбойничьей, вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч..." (указ. соч., с. 112).

Нельзя не заметить, что М. С. Бернштам - по сути дела, подобно ортодоксальным советским историкам - предлагает "классовое", или, во всяком случае, политическое толкование "русского бунта" (как антикоммунистического),- хотя и "оценивает" антикоммунизм совсем по-иному, чем советская историография. В высшей степени характерно, что он опирается в своей работе почти исключительно на большевистские тезисы и исследования. "В. И. Ленин... - с удовлетворением констатирует, например, М. С. Бернштам, - указывал, что эта сила крестьянского и общенародного повстанчества или, в его терминах, мелкобуржуазной стихии, оказалась для коммунистического режима опаснее всех белых армий вместе взятых". [ 149 ] Действительно, В. И. Ленин - кстати сказать, в полном согласии с приведенными выше суждениями Л. Л. Троцкого- не раз утверждал, что "мелкобуржуазная анархическая стихия" представляет собой "опасность, во много раз (даже так! - В.К.) превышающую всех Деникиных, Колчаков и Юденичей, сложенных вместе" (т. 43. с. 18), что она - "самый опасный враг пролетарской диктатуры" (там же, с. 32).

Ссылается М. С. Бернштам и на множество работ советских историков - в том числе самых что ни есть "догматических". Так, он пишет: "Источники насчитывают сотни восстаний по месяцам сквозь всю войну 1917-1922 годов. Советский историк Л. М. Спирин обобщает: "С уверенностью можно сказать, что не было не только ни одной губернии, но и ни одного уезда, где бы не происходили выступления и восстания населения против коммунистического режима". Правда, М. С. Бернштаму, очевидно, не понравились классовые оценки Л. М. Спирина, и он при "цитировании" попросту заменил их своими: у советского историка вместо неопределенного "населения" сказано: "кулаков, богатых крестьян и части середняков". Между тем, добавив опять-таки от себя в цитату из Л. М. Спирина слова "против коммунистического режима" [ 150 ], М. С. Бернштам сам таким образом встал именно на "классовую", чисто "политическую" точку зрения, - "население" восставало, мол, против определенного строя, а не против любой, всякой власти.

Но вглядимся в также опирающееся на бесспорные факты "обобщение" другого советского историка, Е. В. Иллерицкой: "К ноябрю 1917 г. (то есть к 25 октября / 7 ноября. - В.К.) 91,2% уездов оказались охваченными аграрным движением, в котором все более преобладали активные формы борьбы, превращавшие это движение в крестьянское восстание. Важно отметить, что карательная политика Временного правительства осенью 1917г.... перестала достигать своих целей. Солдаты все чаще отказывались наказывать крестьян...". [ 151 ]

Итак, хотя Временное правительство не насаждало коммунизм, бунт и при нем имел всеобщий характер (91,2% всех уездов!). Но, пожалуй, еще выразительнее тот факт, что и после Октября "русский бунт" обращался вовсе не только против красных, но и против белых властей! Об этом, кстати сказать, упоминает - правда, бегло - и сам М. С. Бернштам. Не желая, надо думать, совсем закрыть глаза на реальное положение дела, он пишет, что народное повстанчество 1918-1920 годов являло собой "сражение и против красных, и против белых" (с. 18), и в глазах народа "белые такие же насильники, как и красные" (с. 74). Но тем самым в сущности всецело подрывается его общая концепция, согласно которой бунт был направлен именно против "коммунизма"; он был направлен против всякой власти вообще, и в частности, против любых видов "податей" и "рекрутства" (пользуясь вышеприведенными определениями Гаккебуша-Горелова), без которых и немыслимо существование государственности.

После разрушения веками существовавшего Государства народ явно не хотел признавать никаких форм государственности. Об этом горестно писал в феврале 1918 года видный меньшевистский деятель, а впоследствии один из ведущих советских дипломатов, И. М. Майский (Ляховецкий, 1884-1975): "... когда великий переворот 1917 г. (имеется в виду Февраль. - В.К.) смел с лица земли старый режим, когда раздались оковы, и народ почувствовал, что он свободен, что нет больше внешних преград, мешающих выявлению его воли и желаний, - он, это большое дитя, наивно решил, что настал великий момент осуществления тысячелетнего царства блаженства, которое должно ему принести не только частичное, но и полное освобождение". [ 152 ]

Оставим в стороне выражения вроде "большое дитя" (поистине детскую наивность проявили как раз вожаки Февраля, совершенно не понимавшие, чем обернется для них самих разрушение Государства); существенна мысль о "блаженной" беспредельной воле, мечта о которой всегда жила в народных глубинах и со всей очевидностью воплотилась в русском фольклоре - и во множестве лирических песен, и в заветных сказках о неподвластных никому и ничему Иванушке и тезке Пугачева - Емеле...

Но совершенно ясно (об этом уже шла речь выше), что при таком безгранично вольном, пользуясь модным термином, "менталитете" народа само бытие России попросту невозможно, немыслимо без мощной и твердой государственной власти; власть западноевропейского типа, о коей грезили герои Февраля, для России заведомо и полностью непригодна...

И, взяв в октябре власть, большевики в течение длительного времени боролись вовсе не за социализм-коммунизм, а за удержание и упрочение власти, - хотя мало кто из них сознавал это с действительной ясностью. То, что было названо периодом "военного коммунизма" (1918 - начало 1921 года), на деле являло собой "бешеную", по слову Троцкого, борьбу за утверждение власти, а не создание определенной социально-экономической системы; в высшей степени характерно, что, так или иначе утвердив к 1921 году границы и устои государства, большевики провозгласили "новую" экономическую политику (НЭП), которая в действительности была вовсе не "новой", ибо по сути дела возвращала страну к прежним хозяйственным и бытовым основам. Реальное "строительство" социализма-коммунизма началось лишь к концу 1920-х годов.

Сами большевики определяли НЭП как свое "отступление" в экономической сфере, но это в сущности миф, ибо "отступать" можно от чего-то уже достигнутого. Между тем к 1921 году подавляющее большинство - примерно 90 процентов - промышленных предприятий просто не работало (ни по капиталистически, ни по коммунистически), а крестьяне работали и жили, в общем, так же, как и до 1917 года' (хотя имели до 1921 года очень мало возможностей для торговли своей продукцией). Слово "отступление" призвано было, в сущности, "успокоить" тех, кто считал Россию уже в каком-то смысле социалистически-коммунистической страной: Россия, мол, только на некоторое время вернется от коммунизма к старым экономическим порядкам.

Подлинно глубокий историк и мыслитель Л. П. Карсавин, высланный за границу в ноябре 1922 года, писал в своем трактате, изданном в следующем же, 1923 году в Берлине: "Тысячи наивных коммунистов... искренне верили в то, что, закрывая рынки и "уничтожая капитал", они вводят социализм... Но разве нет непрерывной связи этой политики с экономическими мерами последних царских министров, с программою того же Ритгиха (министр земледелия в 1916 - начале 1917г. - В.К.)? Возможно ли было в стране с бегущей по всем дорогам армией, с разрушающимся транспортом... спасти города от абсолютного голода иначе, как реквизируя и распределяя, грабя банки, магазины, рынки, прекращая свободную торговлю? Даже Этими героическими средствами достигалось спасение от голодной смерти только части городского населения и вместе с ним правительственного аппарата: другая часть вымирала. И можно ли было заставить работать необходимый для всей этой политики аппарат - матросов, красноармейцев, юнцов-революционеров иначе, как с помощью понятных и давно знакомых им по социалистической пропаганде лозунгов?.. коммунистическая идеология (так называемый "военный коммунизм". - В.К.) оказалась полезною этикеткою для жестокой необходимости... И не мудрено, что, плывя по течению, большевики воображали, будто вводят коммунизм". [ 153 ] В свете всего этого становится ясно, что народ в первые годы после Октября (как и после Февраля) оказывал сопротивление новой власти (причем, любой власти - и красных, и белых), а не еще не существовавшему тогда социализму-коммунизму. И главная, поглощающая все основные усилия задача большевиков состояла тогда - хотя они мало или даже совсем не осознавали это - в утверждении и укреплении власти как таковой.

Михаил Пришвин - единственный из крупнейших писателей, проживший все эти годы в деревне - записал 11 сентября 1922 года: "... крестьянин потому идет против коммуны, что он идет против власти".

В связи с этим в высшей степени уместно обратиться к высказываниям одного из наиболее выдающихся руководителей и идеологов "черносотенства" - Б. В. Никольского. Через два месяца после Октябрьского переворота этот ученик и продолжатель Константина Леонтьева писал (29 декабря 1917/11 января 1918 года): "Патриотизм и монархизм одни могут обеспечить России свободу, законность, благоденствие, порядок и действительно демократическое устройство...", и выдвигал предположение, что "теперь самый исступленный большевик начинает признавать не только правизну, но и правоту моих убеждений" [ 154 ]. Это, конечно, было слишком, так сказать, лестное для большевиков предположение; за редчайшими исключениями, они не имели ни силы, ни смелости мышления, чтобы осознать это. И позднее, в октябре следующего, 1918 года, Б. В. Никольский так писал о большевиках:

"В активной политике они с не скудеющею энергиею занимаются самоубийственным для них разрушением России, одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая вопреки своей воле и мысли, новый фундамент для того, что сами разрушают..." Вместе с тем, продолжал Никольский, "разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет... Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них (большевиках. - В.К.) нет: они поистине орудия исторической неизбежности... лучшие в их среде сами это чувствуют как кошмар, как мурашки по спине , боясь в этом сознаться себе самим; с другой стороны в этом их Немезида; несите тяготы власти, захватив власть! Знайте шапку Мономаха!.." И далее: "... они все поджигают и опрокидывают; но среди смердящих и дымящихся пожарищ будет необходимо строить с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей, - а у них (большевиков. - В.К.) никого, кроме обезумевшей толпы" (там же, с. 271-272).

Комментируя эти суждения Б. В. Никольского, их публикатор С. В. Шумихин утверждает, что они-де "дают основание пересмотреть традиционную для отечественной историографии... схему, согласно которой монархисты всех оттенков - от умеренных консерваторов до черносотенцев - автоматически оказывались на противоположном от большевиков полюсе и а priori зачислялись в разряд их непримиримых врагов". Между тем, возражает С. В. Шумихин, "осмысление событий привело его (Б. В. Никольского. - В.К.) к позиции сочувственного нейтралитета по отношению к советской власти. Быть может, в его сознании вырисовывались контуры возможного черносотенно-большевистского симбиоза. Однако этим чаяниям не суждено было сбыться" (с. 341, 347).

Тезис о подобном "симбиозе" отнюдь не какая-либо новинка (хотя неосведомленным людям он может показаться таковой). Многие либералы после Октября пытались уверять, что-де Ленин, Свердлов, Троцкий, Зиновьев и др. действуют совместно с "черносотенцами", - хотя ни одного имени реальных сподвижников большевизма из числа вожаков Союза русского народа и т.п. при этом, понятно, никогда не было названо. Дело заключалось в том, что "черносотенцы" к 1917 году были "очернены" до немыслимых пределов, и присовокупление их к большевикам имело целью окончательно, так сказать, дискредитировать последних. И сегодня этот прием снова пущен в оборот.

И С. В. Шумихин явно не хочет обращать внимания на тот факт, что Б. В. Никольский с полной определенностью говорит здесь же о невозможности какого-либо своего сближения с большевиками: "Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду", - подчеркивает он и, заявляя тут же, что "я не иду и не пойду против них", объясняет свой "нейтралитет" тем, что большевики - "неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности... и правят Россией... Божиим гневом и попущением... Они власть, которая нами заслужена и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того не хочет, и не думает" (с. 372), и отмечает еще: "Враги у нас (с большевиками. - В.К.) общие - эсеры, кадеты и до октябристов включительно" (с. 371). Ранее он писал: "Чем большевики хуже кадетов, эсеров, октябристов?... Россиею правят сейчас карающий Бог и беспощадная история, какие бы черви ни заводились в ее зияющих ранах" (с. 360).

Необходимо уяснить кардинальное, коренное отличие взглядов "черносотенца" от позиций либералов и противостоявших большевикам революционеров (прежде всего эсеров).

Если не считать отдельных и запоздалых "исключений", герои Февраля в сущности не признавали своей вины в разрушении Русского государства. Они пытались уверять, что содеянное ими было в своей основе - не считая тех или иных "ошибок" - вполне правильным и всецело позитивным. Беда, по их мнению, состояла в том,, что русский народ оказался недостоин их прекрасных замыслов и пошел за большевиками, каковые все испортили... И "выход" либералы и революционеры усматривали в непримиримой борьбе с большевиками за власть то есть в гражданской войне...

Б. В. Никольский, напротив, принимал вину даже и на самого себя: большевики, по его словам, "власть, которая нами заслужена", и добавлял, что "глубока чаша испытаний и далеко еще до дна. Доживу ли я до конца - кто знает (Борис Владимирович был без суда расстрелян в конце июля или в начале августа 1919 года. - В.К.). Да, великие требования предъявляет к нам история, и только претерпевый до конца, той спасется...

    Страданий полон путь безвестный,
    Темнее ночь,
    И мы должны под ношей крестной
    Не изнемочь..." (с. 373).

Поэтические строки Б. В. Никольского невольно побуждают вспомнить о стихотворении другого "черносотенного" деятеля, С. С. Бехтеева (1879-1954) - стихотворении, которое, как известно, перед своей гибелью потрясение читала и переписывала семья Николая II:

    Пошли нам, Господи, терпенье
    В годину буйных, мрачных дней
    Сносить народное гоненье
    И пытки наших палачей...

    И в дни мятежного волненья,
    Когда ограбят нас враги,
    Терпеть позор и униженья,
    Христос, Спаситель, помоги!..

    И у преддверия могилы
    Вдохни в уста Твоих рабов
    Нечеловеческие силы
    Молиться кротко за врагов! [ 155 ]

Итак, Б. В. Никольский, утверждая, что власть большевиков - это беспощадная кара, заслуженная Россией (в том числе и им лично), что они "правят Россией Божиим гневом", вместе с тем признает, что большевики все-таки, в отличие от тех, кто оказался у власти в Феврале, - "правят", все-таки "строят" государство, - притом, строят "с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никаким прежним деятелям"; ведь после Февраля в стране нет "никого, кроме обезумевшей толпы". И он определяет большевиков вроде бы лестно - "верные исполнители исторической неизбежности", - но ни в коей мере не "сочувственно", - вопреки утверждению С. В. Шумихина. Верно предвидя грядущее (что вообще было присуще "черносотенцам", не увлекавшимся всякого рода прожектами), Б. В. Никольский уже в апреле 1918 года писал о неизбежном будущем подавлении Революции ею же порожденным "цезаризмом", но отнюдь не собирался "присоединяться" и к этому цезаризму:

"Царствовавшая династия кончена... - утверждал он. - Та монархия, к которой мы летим, должна быть цезаризмом, т. е. таким же отрицанием монархической идеи, как революция (мысль исключительно важная. - В.К.). До настоящей же монархии, неизбежной, благодатной и воскресной... далеко, и путь наш тернист, ужасен и мучителен, а наша ночь так темна, что" утро мне даже не снится" (с. 360). (Из последних слов вполне ясно, что Никольский - вопреки утверждениям Шумихина - никаких своих надежд на большевиков не возлагал.)

Известно, что о закономерном приходе "цезаря", или "бонапарта" писали многие - например, В. В. Шульгин и так называемые сменовеховцы. Но, во-первых, это было позднее, уже после окончания гражданской войны и провозглашения НЭП (а не в начале 1918 года!), а, во-вторых, люди, подобные В. В. Шульгину и сменовеховцам, выражали свою готовность присоединиться к этому "цезаризму", усматривая в нем нечто якобы вполне соответствующее русскому духу. Б. В. Никольский же видел в будущем "цезаре" такое же "отрицание" подлинной патриотической идеи, как и в самой Революции.

Очевидно, что Б. В. Никольскому даже и "не снился" какой-либо "черносотенно-большевистский симбиоз" - хотя публикатор его писем и пытается внушить их читателям обратное. Б. В. Никольский ведет речь лишь о том, что большевики самим ходом вещей вынуждены - "вопреки своей воле и мысли" - строить государство (и по горизонтали, то есть собирая распавшиеся части России, - и по вертикали, создавая властные структуры в условиях безудержного "русского бунта"), и полной мерой "нести тяготы власти". А Б. В. Никольский со всей ясностью сознавал, что без мощной и прочной государственности попросту немыслимо само существование России. И потому как истинный патриот, для которого Россия - "превыше всего", Б. В. Никольский заявил: "я не иду и не пойду против них" (большевиков).

И в то время, и сегодня, конечно же, могло и может прозвучать решительное и негодующее возражение, что-де Белая армия боролась именно за Россию, и каждый патриот должен был именно в ее рядах сражаться против большевиков, за Россию.

Вопрос о Белой армии необходимо уяснить со всей определенностью. Во-первых, никак нельзя оспорить того факта, что все главные создатели и вожди Белой армии были по самой своей сути "детьми Февраля". Ее основоположник генерал М. В. Алексеев (с августа 1915-го до февраля 1917-го - начальник штаба Верховного главнокомандующего, то есть Николая II; после переворота сел на его место) был еще с 1915 года причастен к заговору, ставившему целью свержение Николая II, а в 1917-м фактически осуществил это свержение, путем жесткого нажима убедив царя, что петроградский бунт непреодолим и что армия-де целиком и полностью поддерживает замыслы масонских заговорщиков.

Главный соратник Алексеева в этом деле, командующий Северным фронтом генерал Н. В. Рузский (который прямо и непосредственно "давил" на царя в февральские дни), позднее признал, что Алексеев, держа в руках армию, вполне мог прекратить февральские "беспорядки" в Петрограде, но "предпочел оказать давление на Государя и увлек других главнокомандующих". [ 156 ] А после отречения Государя именно Алексеев первым объявил ему (8-го марта):

".. Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным" ... Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева" (там же, с. 78, 79); впрочем, еще в ночь на 3 марта Николай II записал в дневнике, явно имея в виду и генералов Алексеева и Рузского: "Кругом измена и трусость, и обман!" [ 157 ]

Как уже говорилось, Н. Н. Берберова утверждала, что и М. В. Алексеев, и Н. В. Рузский были масонами [ 158 ] и потому, естественно, стремились уничтожить историческую государственность России. Виднейший современный историк российского масонства В. И. Старцев, в отличие от Н. Н. Берберовой, полагает, что "факт" принадлежности этих генералов к масонству "пока еще не доказан", - хотя и не исключает сего факта [ 159 ], признавая, в частности, достоверность сообщений, согласно которым Н. В. Рузский участвовал в масонских собраниях в доме своего двоюродного брата, профессора Д. П. Рузского - одного из лидеров масонства, секретаря его Петроградского совета (там же, с. 144,153).

П. Н. Милюков свидетельствовал, что еще осенью 1916 года генерал Алексеев разрабатывал "план ареста царицы (ее считали главной "вдохновительницей" Николая II. - В.К.) в ставке и заточения". [ 160 ] А особенно осведомленный Н. Д - Соколов сообщил, что 9(22) февраля 1917 года Н. В. Рузский вместе с заправилами будущего переворота обсуждал проект, предусматривавший, что Николая II по дороге из ставки в Царское Село "задержат и заставят отречься" (там же, с. 96) - как это в точности и произошло 2-3 марта...

Один из самых выдающихся представителей царской семьи в период Революции, сын младшего сына Николая I, - великий князь Александр Михайлович (1866-1933), которого, между прочим, вполне заслуженно называли "отцом русской военной авиации", писал в своих изданных (в год его кончины) в Париже мемуарах: "Генерал Алексеев связал себя заговорами с врагами существовавшего строя". [ 161 ]

Итак, нельзя с полной уверенностью утверждать (поскольку нет неопровержимых сведений), что создатель Белой армии М. В. Алексеев был членом масонской организации, но, как свидетельствовал А. И. Гучков - и скрупулезный историк В. И. Старцев не оспаривает это свидетельство, - генерал "был настолько осведомлен, что делался косвенным участником" [ 162 ] (то есть участником заговора масонов - "февралистов").

Что же касается других главных вождей Белой армии, генералов А. И. Деникина и Л. Г. Корнилова и адмирала А. В. Колчака, - они так или иначе были единомышленниками Алексеева. Все они сделали блистательную карьеру именно после Февраля. Военный министр в первом составе Временного правительства Гучков вспоминал, как ему трудно было назначать на высшие посты Корнилова и Деникина. О Корнилове Гучков говорил: "Его служебная карьера была такова: он в боях командовал только дивизией; командование корпусом (с конца 1916 года. - В.К.), откуда я взял его в Петербург, происходило в условиях отсутствия вооруженных столкновений. Поэтому такой скачок... до командования фронтом считался недопустимым" (там же, с. 12). Тем не менее в самый момент переворота Корнилов стал командующим важнейшим Петроградским военным округом, 7 июля - командующим Юго-Западным фронтом, а 19 июля Керенский назначил его уже Главковерхом!

То же относится и к Деникину, который вскоре после Февраля стал начальником штаба Главковерха (то есть занял пост, который до Февраля занимал Алексеев); Гучков отметил, что "иерархически это был большой скачок... только что командовал (Деникин. - В.К.) дивизией или корпусом"(там же, с. 10); говоря точнее, генерал до сентября 1916 года был командиром (начальником) дивизии, а затем - до переворота - командовал корпусом на второстепенном Румынском фронте. Дабы стало ясно, какую головокружительную карьеру сделали в Феврале Корнилов и Деникин, приведу выразительные цифры, установленные А. Г. Кавтарадзе: в Русской армии к 1917 году было ни много ни мало 68 командиров (начальников) корпусов и 240 - дивизий [ 163 ]. При этом очень значительная часть этих военачальников после Февральского переворота была - в противоположность беспрецедентному взлету Корнилова и Деникина - изгнана из армии. Сам Деникин писал об этом так: "Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов... В течение нескольких недель было уволено... до полутораста старших начальников" ("Вопросы истории", 1990 № 7, с. 107, 108), то есть около половины...

А. В. Колчак занимал до Февраля более высокий пост, чем Деникин и Корнилов: с июня 1916 года он был командующим Черноморским флотом. Но, как утверждает В. И. Старцев, "командующие флотами... Непенин [ 164 ] и Колчак были назначены на свои должности благодаря ряду интриг, причем исходной точкой послужила их репутация - либералов и оппозиционеров". [ 165 ]

Последний военный министр Временного правительства генерал А. И. Верховский (человек, конечно, весьма " посвященный", хотя и, насколько известно, не принадлежавший к масонству) писал в своих мемуарах: "Колчак еще со времени японской войны был в постоянном столкновении с царским правительством и, наоборот, в тесном общении с представителями буржуазии в Государственной думе." И когда в июне 1916 года Колчак стал командующим Черноморским флотом, "это назначение молодого адмирала потрясло всех: он был выдвинута нарушение всяких прав старшинства, в обход целого ряда лично известных царю адмиралов и несмотря на то, что его близость с думскими кругами была известна императору... Выдвижение Колчака было первой крупной победой этих (думских - В.К.) кругов". А в Феврале и "партия эсеров мобилизовала сотни своих членов - матросов, частично старых подпольщиков, на поддержку адмирала Колчака... Живые и энергичные агитаторы сновали по кораблям, превознося и военные таланты адмирала, и его преданность революции". [ 166 ] Вскоре Временное правительство производит Колчака в "полные" адмиралы.

Далее, все будущие вожди Белой армии имели впечатляющие "революционные заслуги". Корнилов 7 марта лично арестовал в Царском селе императрицу и детей Николая II [ 167 ], а на следующий день, как уже говорилось, Алексеев в Могилеве объявил об аресте самому императору и сдал его думскому конвою. Затем в Крыму заместитель Колчака (которого как раз в этот момент вызвало в Петроград Временное правительство) контр-адмирал В.К. Лукин руководил арестом находившихся там великих князей, в том числе только что упоминавшегося Александра Михайловича (см.: Верховский А. И., цит. соч., с. 239-240).

Все это достаточно ясно характеризует политическое лицо будущих вождей Белой армии. Могут, конечно, возразить, что позднее эти люди изменили свои убеждения: ведь уже в августе 1917 года Керенский объявил их "контрреволюционерами" и даже приказал арестовать Деникина и Корнилова (как ни парадоксально, арест его осуществил Алексеев, который был тогда начальником штаба Главковерха - Керенского, а всего через три с половиной месяца Алексеев и Корнилов возглавили Добровольческую, - то есть Белую - армию).

Но это было по сути дела противостояние в одном "февральском" стане; конфликт объяснялся, главным образом, тем, что Керенский, сознавая свое бессилие в условиях нараставшего с каждым месяцем "русского бунта", усматривал выход в "компромиссах" и с ним, и с использующими в своих целях этот бунт большевиками. Особенное возмущение в военной среде вызвал тот факт, что, отдав приказ об аресте Корнилова, Керенский одновременно приказал освободить Троцкого (который был арестован в связи с июльским выступлением большевиков и провел в заключении сорок дней).

Здесь уместно сослаться на тезисы о "Белой идее" из подготовленного ветеранами-эмигрантами издания, посвященного двадцатилетнему юбилею Белой армии (оно вышло в свет в Нью-Йорке в 1937 году). Ближайший сподвижник самого, пожалуй, "консервативного" из белых вождей, П. Н. Краснова, командующий Донской армией, генерал С. В. Денисов все же недвусмысленно утверждал на страницах этой книги:

"Генерал Корнилов имел полное основание не доверять Временному Правительству, которое, постепенно изменяясь в составе, в конечном итоге утеряло признаки власти, созданной революцией (Февральской. - В.К.). Временное Правительство... пошло по скользкому пути непристойных уступок черни и отбросам Русского народа... Все без исключения Вожди и Старшие и Младшие (Белой армии. - В.К.)... приказывали подчиненным... содействовать Новому укладу жизни и отнюдь, и никогда не призывали к защите Старого строя и не шли против общего течения... На знаменах Белой Идеи было начертано: к Учредительному Собранию, т. е. то же самое, что значилось и на знаменах Февральской революции... Вожди и военачальники не шли против Февральской революции и никогда и никому из своих подчиненных не приказывали идти таковым путем". [ 168 ]

Можно признать, что те или иные лица и даже группы людей в составе Белой армии исповедовали и в какой-то мере открыто выражали другие настроения и устремления, - в том числе и подразумевающие прямую и полную реставрацию вековых устоев России. Но это никак не определяло основную и официальную линию, в которой, как сказано в той же книге, "нет и тени каких бы то ни было реставрационных вожделений" (с. 14).

Интереснейший и в высшей степени основательный исследователь М. В. Назаров, который, кстати сказать, в ряде существенных аспектов понимает проблему Белой армии по-другому, чем я, четко сформулировал (в своей работе "Политический спектр первой эмиграции"): "При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств (не только "правительств" в прямом смысле слова: ведь здесь же М. В. Назаров отмечает, что и "ген. Деникин был "левее", чем его армия". - В.К.) была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь - что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль". [ 169 ]

Иначе говоря, борьба Красной и Белой армий вовсе не была борьбой между "новой" и "старой" властями; это была борьба двух "новых" властей, - Февральской и Октябрьской. Нельзя, правда, не оговорить, что М. В. Назаров, противореча своему процитированному обобщающему тезису, не раз стремится преуменьшить и ограничить "февралистскую" направленность Белой армии. Он говорит, например, о "февральских элементах (только! - В.К.) в Белом движении" и о том, что "большинство его вождей" шло "на вынужденную зависимость от недружественных России иностранных сил" (там же, с. 184). Но выше уже было показано, что не какие-то там "элементы", а главные руководители - Алексеев, Корнилов, Деникин и Колчак - были несомненными "героями Февраля", и их теснейшая связь (а не "зависимость") с силами Запада была совершенно естественной, вовсе не "вынужденной".

М. В. Назаров немало - и абсолютно верно - говорит о предательском поведении Запада в отношении Белой армии. Но этот вопрос явно имеет двойственный характер. Политика Запада исходила, во-первых, из чисто прагматических соображений, которые для него всегда играли определяющую роль: стоит ли вкладывать средства и усилия в Белую армию, "окупится" ли это? И когда к концу 1918 года Деникину удалось объединить антибольшевистские (в частности, бело-казачьи) силы на юге России, Запад стал достаточно щедрым. Рассказав в своих "Очерках русской смуты" о предшествующей катастрофической нехватке вооружения, Деникин удовлетворенно констатировал, что "с февраля (1919 года, - В.К.) начался подвоз английского снабжения. Недостаток в боевом снабжении с тех пор мы испытывали редко". [ 170 ] Не приходится сомневаться, что без этого "снабжения" был бы немыслим триумфальный поначалу поход Деникина на Москву, достигший в октябре 1919 года Орла.

Во-вторых, Запад издавна и даже извечно был категорически против самого существования великой - мощной и ни от кого не зависящей - России и никак не мог допустить, чтобы в результате победы Белой армии такая Россия восстановилась. Запад, в частности, в 1918-1922 годах делал все возможное для расчленения России, всемерно поддерживая любые сепаратистские устремления. Деникин подробно рассказал об этом в своем труде - рассказал подчас с достаточно резким возмущением (между прочим, сообщая о весомейшей английской помощи с февраля 1919 года - "пароходы с вооружением, снаряжением, одеждой и другим имуществом, по расчету на 250 тысяч человек", - он тут же с горечью замечает: "Но вскоре мы узнали, что есть... "две Англии" и "две английские политики"..." - "Вопросы истории". 1993, №7, с. 100).

Вместе с тем совершенно очевидно, что и самое крайнее возмущение не могло побудить генерала и его соратников не только порвать с Западом, но и хотя бы выступить с протестом против его политики в России. И дело здесь не только в том, что Белая армия была бы бессильной без западной помощи и поддержки.

Биограф А. И. Деникина Д. Лехович вполне верно определил политическую платформу Деникина как "либерализм", основанный на вере в то, что "кадетская партия... сможет привести Россию... к конституционной монархии британского типа" [ 171 ]; соответственно, "идея верности союзникам (Великобритания, Франция, США. - В.К.) приобрела характер символа веры" (там же, с. 158). Без всякого преувеличения следует сказать, что Антон Иванович Деникин находился в безусловном подчинении у Запада. Это особенно ясно из его покорного признания "верховенства" А. В. Колчака.

Дело в том, что еще с ноября 1917 года Деникин был одним из вожаков формирующейся Белой - "Добровольческой" - армии, а с сентября 1918-го, после кончины М. В. Алексеева, стал ее главнокомандующим. Между тем Колчак лишь через два месяца после этого, в ноябре 1918 года, начал боевые действия против большевиков в Сибири и тем не менее был тут же объявлен "Верховным правителем России". И все же Деникин безропотно признал верховенство новоявленного вождя. В пространнейших деникинских "Очерках русской смуты" об этом весьма значительном событии сказано со странной лаконичностью и неопределенностью: "... подчинение мое адм. Колчаку в конце мая 1919 года, укреплявшее позицию всероссийского масштаба, занятую Верховным правителем, встречено было правыми кругами несочувственно" ("Вопросы истории", 1994,№3,с. 104).

Александр Васильевич Колчак был, вне всякого сомнения, прямым ставленником Запада и именно поэтому оказался "верховным правителем". В отрезке жизни Колчака с июня 1917-го, когда он уехал за границу, и до его прибытия в Омск в ноябре 1918 года много невыясненного, но и документально подтверждаемые факты достаточно выразительны. "17(30) июня, - сообщал адмирал самому близкому ему человеку А. В. Тимиревой, - я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном... я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру" [ 172 ], - то есть наемному военачальнику... В начале августа только что произведенный Временным правительством в адмиралы ("полные") Колчак тайно прибыл в Лондон, где встречался с морским министром Великобритании и обсуждал с ним вопрос о "спасении" России. Затем он опять-таки тайно отправился в США, где совещался не только с военным и морским министрами (что было естественно для адмирала), но и с министром иностранных дел, а также - что наводит на размышления - с самим президентом США Вудро Вильсоном.

В октябре 1917 года Колчака нашла в США телеграмма из Петрограда с предложением выставить свою кандидатуру на выборы в Учредительное собрание от партии кадетов; он тут же сообщил о своем согласии. Но всего через несколько дней совершился Октябрьский переворот. Адмирал решил пока не возвращаться в Россию и поступил... "на службу его величества короля Великобритании"... В марте 1918-го он получил телеграмму начальника британской военной разведки, предписывавшую ему "секретное присутствие в Маньчжурии" - то есть на китайско-российской границе. Направляясь (по дороге в Харбин) в Пекин, Колчак в апреле 1918 года записал в дневнике, что должен там "получить инструкции и информацию от союзных послов. Моя миссия является секретной, и хотя догадываюсь о ее задачах и целях, но пока не буду говорить о ней" (цит. изд. с. 29). В конце концов в ноябре 1918 года Колчак для исполнения этой "миссии" был провозглашен в Омске верховным правителем России. Запад снабжал его много щедрее, чем Деникина; ему были доставлены около миллиона винтовок, несколько тысяч пулеметов, сотни орудий и автомобилей, десятки самолетов, около полумиллиона комплектов обмундирования и т.п. [ 173 ] (разумеется, "прагматический" Запад доставил все это под залог в виде трети золотого запаса России...).

При Колчаке постоянно находились британский генерал Нокс и французский генерал Жанен со своим главным советником - капитаном Зиновием Пешковым (младшим братом Я. М. Свердлова), принадлежавшим, между прочим, к французскому масонству. Эти представители Запада со всем вниманием опекали адмирала и его армию. Генерал А. П. Будберг, - начальник снабжения, затем военный министр у Колчака, - записал в своем дневнике 11 мая 1919 года, что генерал Нокс "упрямо стоит на том, чтобы самому распределять приходящие к нему запасы английского снабжения, и делает при этом много ошибок, дает не тому, кому это в данное время надо" [ 174 ] и г. п.

Все подобные факты (а их перечень можно значительно умножить) ясно говорят о том, что Колчак - хотя он, несомненно, стремился стать "спасителем России" - на самом деле был, по его же собственному слову, "кондотьером" Запада, и в силу этого остальные предводители Белой армии, начиная с Деникина, должны были ему подчиняться...

Что же касается Запада, его планы в отношении России были вполне определенными. О них четко сказал в 1920 году человек, которого едва ли можно заподозрить в клевете на западную демократию. Речь идет о корифее российского либерализма П. Н. Милюкове. Летом 1918 года из-за своего прямого сотрудничества с германской контрразведкой он вынужден был уйти с поста председателя кадетской партии и, хотя в октябре того же года принес за это "покаяние", ему уже не пришлось играть ведущую роль в политике. Однако именно эта определенная "отстраненность" дала ему возможность - и смелость - взглянуть правде в глаза. Милюков, который долгие годы беззаветно превозносил Запад и его благородную помощь демократизирующейся России, 4 января 1920 года написал из Лондона своей сподвижнице, знаменитой графине С. В. Паниной, находившейся тогда в Белой армии на Дону:

"Теперь выдвигается (на Западе. - В.К.) в более грубой и откровенной форме идея эксплуатации России как колонии (выделено самим П. Н. Милюковым. - В.К.) ради ее богатств и необходимости для Европы сырых материалов" [ 175 ]. И уж если убежденный "западник" Милюков (кстати, находившийся в Великобритании еще с начала 1919 года) сообщает такое, не приходится сомневаться в истинности "диагноза".

Разумеется, Белая армия постоянно провозглашала, что она воюет за Россию и ее коренные интересы. Однако есть все основания утверждать, что в действительности борьба Белой армии определялась - пусть даже, как говорится, в известной мере и степени - интересами Запада. Между прочим, М. В. Назаров, хотя он видит многое иначе, чем я, все же недвусмысленно утверждает, что "ориентация Белого движения на Антанту заставила многих опасаться, что при победе белых стоявшие за ними иностранные силы подчинят Россию своим интересам" (цит. соч., с. 218).

И эти "опасения" были совершенно верными не только из-за мощного давления "иностранных сил"; сама политическая программа Белой армии в очень многом соответствовала чаяниям Запада. Вот поистине обнажающее всю суть дела рассуждение Деникина: "... та "расплавленная стихия" (то есть "русский бунт". - В.К.), которая с необычайной легкостью сдунула Керенского, попала в железные тиски Ленина-Бронштейна и вот уже более трех лет (Деникин писал это в начале 1921 года. - В.К.) не может вырваться из большевистского плена. Если бы такая жестокая сила... взяла власть и, подавив своеволие, в которое обратилась свобода, донесла бы эту власть до Учредительного собрания, то русский народ не осудил бы ее, а благословил" ("Вопросы истории", 1990, № 12, с. 127).

Итак, Деникин (хотя он - едва ли сколько-нибудь основательно - приписывает свое мнение "русскому народу") готов "благословить" любое (именно этот смысл в слове "такая", - такая, как у большевиков...) жестокое насилие, если оно завершится утверждением в России власти парламента. Это означает, во-первых, что целью для Деникина была все же не Россия, а - как и у большевиков - определенный социально-политический строй, и, во-вторых, что речь шла о строе, угодном Западу: буквально во всех документах, обращенных западными "партнерами" к Белой армии, парламент указывается как совершенно обязательная, неукоснительная цель борьбы.

И трудно спорить с тем, что жестокое насилие ради парламентского государства западного типа было ничуть не более приемлемо для "своевольного" русского народа, чем такое же насилие ради коммунизма... Между прочим, уже упомянутый колчаковский генерал А. П. Будберг 17 октября 1918 года писал в своем дневнике о председателе белого правительства в Сибири кадете П. А. Вологодском, который "заявил, что крестьяне готовы к добровольной само мобилизации (в Белую армию. - В.К.). Последнее заявление в устах главы правительства показывает его легковесность, малоосведомленность и опасное незнание народного настроения; крестьяне, быть может, и готовы к самомобилизации, но именно "само", для защиты своих собственных интересов и для обеспечения себя от прочих "ций" - реквизиций, экзекуций, национализации и т.п. Характерной иллюстрацией к заявлению главы правительства является телеграмма из Славгорода (город в четырехстах километрах юго-восточнее Омска. - В.К.), сообщающая, что по объявлении призыва (в Белую армию. - В.К.) там поднялось восстание, толпы крестьян напали на город и перебили всю юродскую администрацию и стоявшую там офицерскую команду" (цит. изд., с. 229).

Уже после полугодового правления Колчака, 18 мая 1919 года, генерал Будберг записал: "Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири... главными районами восстания являются поселения столыпинских аграрников... посылаемые спорадически карательные отряды... жгут деревни, вешают и, где можно, безобразничают. Такими мерами этих восстаний не успокоить... в шифрованных донесениях с фронта все чаще попадаются зловещие для настоящего и грозные для будущего слова "перебив своих офицеров, такая-то часть передалась красным". И не потому, - совершенно верно писал генерал, - что склонна к идеалам большевизма, а только потому, что не хотела служить... и в перемене положения... думала избавиться от всего неприятного" (с. 261).

Здесь уместно и важно сделать отступление от нашей непосредственной темы, но отступление, которое позволит глубже понять ход Революции в целом. Упомянув о том, что "главными районами восстания являются поселения столыпинских аграрников", А. П. Будберг позже, 26 августа 1919 года, пишет в своем дневнике еще более определенно: "... главными заправилами всех восстаний являются преимущественно столыпинские аграрники" (с. 308. Выделено мною. - В.К.).

Для многих людей это сообщение, явится, несомненно, неожиданностью, ибо ведь столь уважаемый ныне (и вполне заслуженно уважаемый) П. А. Столыпин полагал, что щедро наделяемые землей в ходе столь тесно связанной с его именем реформы переселенцы явятся как раз надежным противовесом всяческому бунтарству.

Петр Аркадьевич - конечно же, выдающийся, даже подлинно великий государственный деятель России. Его политический разум и воля имели огромное значение для преодоления всеобщей смуты, в которую была ввергнута страна в 1905 году. Неоценима та его историческая роль, о которой вскоре после его гибели писал В. В. Розанов: "После долгого времени... явился на вершине власти человек, который гордился тем именно, что он русский, и хотел соработать с русскими. Это не политическая роль, а, скорее, культурная" ("Новое время" от 7 октября 1911 года; цит. по перепечатке в "Литературной России" от 30 августа 1991 г.). Вообще во главе государственной власти встал в лице П. А. Столыпина человек высокой культуры, достойный брат (хоть и троюродный) самого Лермонтова.

Однако прочно связанная с именем Столыпина "аграрная реформа" явно не могла оправдать возлагавшихся на нее надежд. Об этом сразу же после принятия решения о реформе основательно писал один из виднейших тогдашних экономистов, член-корреспондент Российской Академии Наук А. И. Чупров (1842-1908).

Об его предостережениях недавно напомнил в своей статье "Чупров против Столыпина" кандидат экономических наук Юрий Егоров. В начатой в 1906 году "революции экономической он (Чупров. - В.К.) видел неизбежный пролог революции социальной - ближайшее будущее подтвердило его правоту. И когда Столыпин для своей реформы просил 15-20 лет спокойствия, Чупров и его ученики возражали, что как раз такая реформа лет через десять приведет к социальному взрыву. И в самом деле, о каком успехе могла идти речь, если сами новоявленные собственники в 1917 году с таким энтузиазмом уничтожали частные земельные владения, которые вроде бы должны были защищать" (это явствует и из сообщений А. П. Будберга. - В.К.). Вообще, как утверждал

Это может показаться странным, ибо Лермонтов родился в 1814 году, а Столыпин - через почти полвека, в 1862-м; дело в том, что дед Петра Аркадьевича, Д. А. Столыпин, был намного моложе своей родной сестры Е. А. Столыпиной (в замужестве - Арсеньевой) - бабушки великого поэта. Стоит упомянуть и о том, что матерью Петра Аркадьевича была троюродная племянница крупнейшего дипломата России, друга Тютчева - А. М. Горчакова. А. И. Чупров, "мысль о... распространении отрубной (или, иначе, хуторской. - В.К.) собственности на пространстве обширной страны представляет собою чистейшую утопию, включение которой в практическую программу неотложных реформ может быть объяснено только малым знанием дела" (см.: Былое. Ежемесячное приложение к журналу "Родина", 1996, № 5, с. 3. - Выделено мною. - В.К.).

К сожалению, "приговор" верен. Жизнь П. А. Столыпина началась и почти целиком прошла (кроме нескольких лет студенчества и службы в Петербурге) в западной части Ковенской губернии (ныне - Литва). С русской деревней он соприкоснулся лишь на пятом десятке, в 1903 году, когда был назначен саратовским губернатором (к тому же вскоре в губернии начались "беспорядки", которые не способствовали объективному изучению деревенского бытия). В Ковенской губернии и в соседней Восточной

Пруссии, где часто бывал Петр Аркадьевич, господствовали хуторские хозяйства, сложившиеся в давние времена. И ему в какой-то мере представлялось, что эта - по сути дела западноевропейская - "модель" может привиться в русском крестьянстве. Однако, будучи перенесенной - к тому же очень поспешно - в совсем иной мир, модель эта дала и совершенно иные результаты, чем на Западе. Русские "хуторяне" оказались даже наиболее более склонными к бунту, чем "общинные" крестьяне...

Казалось бы, все это принижает личность П. А. Столыпина. Но дело обстояло сложнее, - что показал в наше время внимательный историк П. Н. Зырянов: "Столыпинская аграрная реформа, - читаем в его книге о Петре Аркадьевиче, - о которой в наши дни много говорят и пишут, в действительности - понятие условное. В том смысле условное, что она, во-первых, не составляла цельного замысла и при ближайшем рассмотрении распадается на ряд мероприятий, между собой не всегда хорошо состыкованных. Во-вторых, не совсем правильно и название реформы, ибо Столыпин не был ни автором основных ее концепций, ни разработчиком. Он воспринял проект в готовом виде и стал как бы его приемным отцом... но это не значит, что между отцом и приемным чадом не было противоречий. И, наконец, в-третьих, у Столыпина, конечно же, были и свои собственные замыслы, которые он пытался реализовать. Но случилось так, что они не получили значительного развития, ходом вещей были отодвинуты на задний план, зачахли, а приемный ребенок... наоборот, начал расти и набирать силу. Пожалуй, можно сказать, что Столыпин "высидел кукушкина птенчика". (Зырянов П. Н. Петр Столыпин. Политический портрет. - М., 1992, с. 44).

Сам П. А. Столыпин, доказывает П. Н. Зырянов, "предлагал организовать широкое содействие созданию крепких индивидуальных крестьянских хозяйств на государственных землях". Однако, "когда Столыпин пришел в МВД (Министерство внутренних дел. - В.К.), оказалось, что там на 6-43 это дело смотрят несколько иначе... В течение ряда лет группа чиновников во главе с В. И. Гурко разрабатывала проект... основные идеи и направления проекта уже сформировались... В отличие от столыпинского замысла, проект Гурко имел в виду создание хуторов и отрубов на надельных (крестьянских) землях (а не на государственных)... ради другой цели - укрепления надельной земли в личную собственность... С агротехнической точки зрения такое новшество не могло принести много пользы... но оно было способно сильно нарушить единство крестьянского мира, внести раскол в общину."(с. 45). Между тем Столыпин "изначально вовсе не хотел насильственного разрушения общины" (с. 53).

И П. Н. Зырянов не без оснований констатирует: "Психология государственных деятелей, говорящих одно и делающих другое - явление поистине загадочное. По-видимому, редко кто из них в такие моменты сознательно лжет и лицемерит. Благие намерения провозглашаются чаще всего вполне искренне... Другое дело, что не они, выступающие с высоких трибун, составляют множество тех бумаг, в которые и выливается реальная политика..."(с. 53).

В цитируемом исследовании П. Н. Зырянова убедительно раскрыта противоречивость знаменитой реформы, и, в частности, показано, что чиновники (они охарактеризованы историком конкретно, поименно), непосредственно осуществлявшие реформу (Петр Аркадьевич, возглавлявший всю деятельность верховной власти, не мог постоянно держать в руках многогранную практику аграрной реформы), делали не совсем то или даже совсем не то, что имел в виду председатель Совета Министров. Он ведь так или иначе предполагал самую весомую роль государства в развитии сельского хозяйства (начиная с предоставления крестьянам государственной земли, а не ориентации на частную земельную собственность) и сохранение (а не целенаправленное разрушение) основ крестьянской общины.

Реальность реформы оказалась недостаточно определенной, даже запутанной, но нельзя не учитывать, что историческая ситуация была слишком сложной и напряженной, а к тому же Петру Аркадьевичу было отпущено для осуществления его замыслов всего лишь пять лет...

А. П. Будберг называет главных бунтовщиков в Сибири "столыпинскими аграрниками", но - о чем и сказал П. Н. Зырянов, - имя великого государственного деятеля употреблено здесь (как и во многих случаях) "условно", в сущности - "неправильно". То, к чему стремился П. А. Столыпин, было, без сомнения, искажено уже при его жизни и особенно после его убийства.

Ко времени назначения Столыпина - товарищ (то есть заместитель) председателя Совета Министров. Вернемся к сибирскому бунту 1919 года. Большевики, разумеется, использовали этот бунт, и в начале 1920 года Колчаковская армия потерпела полное поражение. Однако не прошло и года, и бунт - уже против большевистской власти - разгорелся в Сибири с новой силой - главным образом в округе Тобольска. Мощное народное восстание против власти Колчака достаточно хорошо изучено, но новая сибирская "пугачевщина" конца 1920 - начала 1921 года до последнего времени оставалась почти "закрытой" темой. В цитированной выше работе М. С. Бернштама, стремившегося выявить все факты "народного сопротивления коммунизму" (что, как уже говорилось, весьма неточно, лишь в одной фразе упоминается, что одновременно с гораздо более широко известным восстанием в Тамбовской губернии "происходило большое восстание в Западной Сибири, поднявшее крестьянство на огромной территории" (пит. соч., с. 21).

В течение тридцати лет изучал это действительно грандиозное - хотя и почти полностью забытое, - восстание тюменский писатель К. Я. Лагунов. Наконец, ему удалось издать крохотным тиражом документальный рассказ об этом безудержном и крайне беспощадном бунте (Лагунов К.... И сильно падает снег. - Тюмень, 1992). Он во многом сумел преодолеть любую пристрастность и показал, что равно беспощадны были и повстанцы, и подавлявшая их власть. Помимо прочего, книга К. Я. Лагунова убеждает, что Сибирское восстание по своему размаху, в сущности, превзошло более "знаменитое" Тамбовское (пользуясь случаем, приношу свою благодарность Константину Яковлевичу, приславшему мне свою предельно малотиражную книгу, которая иначе едва ли бы оказалась в моих руках).

Нельзя не отметить, что характеристика Тобольского восстания нуждается в некоторых уточнениях. К. Я. Лагунов говорит в конце своего труда: "Я хочу, чтобы эта книга стала первой свечой, зажженной в память о безвинно убиенных в зиму 1920-1921 года. В память о "белых" и "красных"; о тех, кто восстал, и о тех, кто подавил восстание" (с. 234). Слово "белых" здесь явно совершенно неуместно, ибо речь идет о народе, восставшем против "красных" точно так же, как ранее против "белых". Между прочим, и сам К. Я. Лагунов на предыдущей странице говорит о сибиряках, которые поднялись "на бессмысленный бунт" (с. 233; о Пушкине не упоминается, ибо его слова давно стали как бы ничьими, словами самой Истины). Но ведь к белым в истинном значении слова это определение ("бунт") никак не применимо, - не говоря уже о том, что до победы красных те же самые сибиряки бунтовали против белых...

Тот факт, что в книге К. Я. Лагунова, как говорится, не вполне сведены концы с концами, ясно выражается и в другом "противоречии": с одной стороны, писатель гневно клянет "красных" за жесточайшие меры против бунта, с другой же - сообщает, что весна 1921 года "властно поманила крестьянина к земле... Чтоб воротиться к привычному делу, труженик не только спешил покинуть повстанческие полки, но и помогал Красной Армии поскорее заглушить пламя восстания"... (с. 225). Естественно вспоминаешь о сподвижниках Пугачева, доставивших его капитан-поручику Маврину.

Таким образом, выявляется реальная историческая ситуация, о которой в книге К. Я. Лагунова не сказано с должной четкостью: красные и белые воюют между собой за власть, но одновременно и тем, и другим приходится отчаянно бороться с "русским бунтом", который, по признанию Ленина И. Троцкого, представлял наибольшую опасность ("во много раз, - по словам Ленина, - превышающую" угрозу со стороны всех белых, "сложенных вместе") для красных и, без сомнения, точно так же для белых... И Деникин в приведенном выше рассуждении начала 1921 года сказал именно об этом, выражая свою мечту (да, только мечту...) о такой же как у красных, "жестокой силе", которая бы "взяла власть и, подавив своеволие (то есть "русский бунт". - В.К.)... донесла бы эту власть до Учредительного собрания". Когда он это писал, красные все еще продолжали "подавлять своеволие".

В своей совокупности и взаимосвязи изложенные факты и мнения (сами по себе, по отдельности, подчас вроде бы не столь уж фундаментальные) дают основания для действительно фундаментальных выводов. Война между Белой и Красной армиями как таковая имела в конечном счете гораздо менее существенное значение, чем воздействие и на белых и на красных всеобъемлющего "русского бунта".

Так, например, если бы весной 1919-го не вспыхнуло восстание донского казачества (то самое, которое запечатлено в "Тихом Доне"), армия Деникина вряд ли смогла бы совершить свой поход на Москву, достигший Орла. Точно так же Красная армия не сумела бы в конце 1919-го - начале 1920 года менее чем за два месяца выбить армию Колчака из Сибири, если бы не мощное народное восстание против власти белых, основную массу участников которого большевики явно не адекватно называли "красными партизанами": ведь многие из этих самых "партизан" менее чем через год взбунтовались уже против большевистской власти... А. П. Будберг писал 1 сентября 1919 года:"... теперь для нас, белых, немыслима партизанская война, ибо население не за нас, а против нас" (с. 310). Но через год это могли бы уже сказать, напротив, красные.

Чтобы со всей очевидностью понять относительную "незначительность" войны между Белой и Красной армиями в общей картине того времени, достаточно обратиться к цифрам человеческих потерь в этой войне. Благодаря недавнему рассекречиванию архивных материалов выяснено, что в 1918-1922 годах так или иначе погибли 939755 красноармейцев и командиров [ 176 ]. Что касается Белой армии, о ее потерях есть только ориентировочные суждения; согласно одним из них, количество погибших было примерно то же, что и в Красной, согласно другим - значительно меньшее.

Допустим, что в общей сложности обе армии потеряли все же около 2 миллионов человек. Но в целом человеческие жертвы - даже не считая умерших в условиях всеобщей разрухи малых детей [ 177 ] - составили за 1918-1922 год примерно 20 миллионов человек, - то есть на целый порядок больше! Ведь из тех 147,6 миллиона человек, которые жили на территории будущего СССР (в границах до 1939 года) в 1917 году, за следующие десять лет умерли - согласно вполне достоверным данным переписи 1926 года - 37,5 миллиона человек, то есть каждый четвертый (точно - 25,5%)! Для осознания всей громадности людских потерь тех лет следует вдуматься в следующее сопоставление. В 1926 году, как и в 1917-м, в стране жили именно 147 млн. человек (это совпадение дает особенную наглядность), и за следующие десять лет (то есть в 1927-1936 годах), несмотря на тяжелейшие потери в период коллективизации (4 с лишним миллиона людей из числа родившихся до 1927 года), из этих 147 млн. умерли 21,7 млн. человек - то есть почти на 16 миллионов (!) меньше, чем за предыдущие десять лет, в 1917-1926 годах (все это рассматривается мною в специальной статье). [ 178 ]

Понятно, что из 37,5 миллиона людей, умерших за первое десятилетие после 1917 года (не считая детей до 10 лет), многие у шли из жизни в силу "естественной" смертности; но около 20 миллионов были жертвами Революции (во всем объеме этого явления). Даже по официальной статистике к концу 1922 года в стране было 7 миллионов (!) беспризорных - то есть лишившихся обоих родителей - детей... [ 179 ]

Как уже говорилось, потери Красной и Белой армий вместе взятых не превышают двух миллионов военнослужащих; остальные около 18 миллионов - это так называемое "мирное население", гибель которого тогда по существу не "учитывалась". И это с беспощадной очевидностью показывает, что "главное" было не в самом по себе столкновении Белой и Красной армий.

Но прежде чем говорить о наиболее трагической сущности Революции, надо завершить разговор о проблеме двух армий. М. В. Назаров (который - подчеркну еще раз - по-иному понимает некоторые стороны проблемы), говоря о несомненной "ориентации Белой армии на Антанту", на Великобританию, Францию и США, - ориентации, которая в случае победы белых привела бы к подчинению России иностранным силам, делает следующий вывод: "В немалой степени это обстоятельство... толкнуло к большевикам и ту часть офицеров, которые не стали... служить в Красной армии (как ген. Брусилов; всего добровольно или вынужденно по этому пути пошло не менее 20 процентов офицеров Генштаба)" (цит. соч., с. 218).

Нельзя не отметить, что "20 процентов" - это весьма значительное и даже, если разобраться, очень значительное преуменьшение доли офицеров Генштаба, оказавшихся в Красной армии. Умевший собирать информацию В. В. Шульгин писал - и, как теперь выяснено, справедливо - еще в 1929 году:

"Одних офицеров Генерального штаба чуть ли не половина осталась у большевиков. А сколько там было рядового офицерства, никто не знает, но много". [ 180 ] М. В. Назаров ссылается на статью эмигранта генерала А. К. Баиова (кстати сказать, его родной брат генерал-лейтенант К. К. Баиов служил в Красной армии!), опубликованную в 1932 году в парижской газете "Часовой", и трактат превосходного военного историка А. Г. Кавтарадзе, изданный в 1988 году в Москве. Но М. В. Назаров принимает на веру именно цифру А. К. Баиова, который не имел возможности подсчитать количество офицеров в Красной армии. Между тем А. Г. Кавтарадзе по документам установил количество генералов и офицеров Генерального штаба, служивших в Красной армии (преобладающее большинство из них предстает в его книге даже поименно), и выяснилось, что отнюдь не 20, а 33 процента их общего количества оказались в Красной армии. [ 181 ]

Если же говорить об офицерском корпусе вообще, в целом, то в Красной армии служили, по подсчетам А. Г. Кавтарадзе, 70000-75000 человек - то есть примерно 30 процентов общего его состава (меньшая доля, чем из числа генштабистов, - что имело свою многозначительную причину). Однако и эта цифра - "30 процентов", в сущности, дезориентирует.

Ибо, как доказывает А. Г. Кавтарадзе, еще 30 процентов офицерства в 1917 году оказались вне какой-либо армейской службы вообще (указ. соч., с. 117). А это означает, что в Красной армии служили не 30, а около 43 процентов наличного к 1918 году офицерского состава, в Белой же - 57 процентов (примерно 100000 человек).

Но особенно выразителен тот факт, что из "самой ценной и подготовленной части офицерского корпуса русской армии - корпуса офицеров Генерального штаба" (с. 181) в Красной армии оказались 639 (в том числе 252 генерала) человек, что составляло 46 процентов - то есть в самом деле около половины - продолжавших служить после октября 1917 года офицеров Генштаба; в Белой армии их было примерно 750 человек (цит. соч., с. 196-197). Итак, почти половина лучшей части, элиты российского офицерского корпуса служила в Красной армии!

До последнего времени приведенные цифры никому не были известны: этот исторический факт не хотели признавать ни белые, ни красные (поскольку тем самым выявлялась одна из истинных, но не делающих им чести причин их победы над белыми); однако это все же непреложный факт. Между прочим, его достаточно весомо воссоздавала художественная литература; вспомним хотя бы образ полковника Генштаба Рощина в "Хождении по мукам" А. Н. Толстого. Но этот всецело характерный для эпохи образ воспринимался большинством читателей как некое исключение, как отклонение от "нормы". Конечно, можно попытаться утверждать, что генералы и офицеры шли в Красную армию по принуждению, или с голодухи, или для последующего перехода к белым (впрочем, из Белой армии в Красную перешло гораздо больше офицеров, чем наоборот). Но когда речь идет о выборе, который сделали десятки тысяч человек, подобные объяснения не представляются достоверными. Дело обстоит, без сомнения, значительно сложнее.

Между прочим, недавно был опубликован подсчет, согласно которому (цитирую) "общее количество кадровых офицеров, участвовавших в гражданской войне в рядах регулярной Красной Армии, более чем в 2 раза превышало число кадровых офицеров, принимавших участие в военных действиях на стороне белых" ("Вопросы истории", 1993, № 6, с. 189). Но это, очевидно, преувеличение. "Достаточно" и того, что количество офицеров в Белой армии не намного превышало их количество в Красной. Размышляя об этом - могущем показаться парадоксом - историческом факте, следует прежде всего осознать, что служа - нередко на самых высоких и ответственных постах (например, из 100 командиров армий у красных в 1918-1922 годах 82 были "царскими" генералами и офицерами) - в Красной армии, эти офицеры и генералы сами не становились "красными". А.Г. Кавтарадзе подчеркивает, например, говоря о кадровых офицерах, что "среди них членов партии большевиков насчитывались буквально единицы. Реввоенсовет Республики отмечал в 1919 году, что, "чем выше была командная категория, тем меньшее число коммунистов мы могли для нее найти..." (с. 211).

Все говорит о том, что русские офицеры и генералы, "избиравшие" для себя Красную армию (или по крайней мере большинство из них), делали тем самым выбор из двух зол в пользу зла, представлявшегося им меньшим. Это были люди, которые, надо думать, хорошо знали своих коллег по воинской службе и отчетливо видели, что во главе Белой армии стоят исключительно "дети Февраля", его нераскаявшиеся до самого конца выдвиженцы.

Явно не хотели иметь дела с Белой армией те офицеры, которые с самого начала восприняли Февраль как разрушение государства (и прежде всего - армии) или же вовремя "прозрели". Между тем главные деятели Белой армии, если и прозревали, то уже в эмиграции (как, например, генерал-лейтенант Я. А. Слащов-Крымский). Сейчас даже как-то странно читать, например, недавно впервые опубликованный дневник одного из наиболее видных деятелей Белой армии - дворянина из донских казаков, генерал-лейтенанта А. П. Богаевского. Он был ближайшим сподвижником А. И. Деникина (а позднее - П. Н. Врангеля) и в феврале 1919 года стал войсковым атаманом Войска Донского (сменив на этом посту более "консервативного" П. Н. Краснова); некоторое время он был даже председателем "Правительства Юга России". В советской историографии Африкан Богаевский нередко изображался как "ярый реакционер", "монархист" и т.п. Но вот его задушевная запись в дневнике, сделанная в Екатеринодаре 1 марта 1920 года: "... сформировано Южнорусское правительство... вместе дружно работают - социалист П. М. Агеев (министр земледелия) и кадет В. Ф. Зеелер (министр внутренних дел видный масон; кроме него в последнее деникинское правительство вошли масоны М. В. Бернацкий, Н. В. Чайковский и др. - В.К.). Я очень рад, что мой совет А. И. Деникину и Мельникову (новый глава правительства. - В.К.) назначить Агеева министром сделал свое дело... Итак, Глава есть. Правительство - тоже. Дело стало за Парламентом, как полагается во всех благовоспитанных демократических государствах". [ 182 ]

И это пишется всего за 12 дней до того момента, когда Богаевский на одном из последних пароходов отчалил из Новороссийского порта "под огнем красных..." (там же, с. 33)!

Не менее примечательна запись, сделанная Богаевским через месяц, 30 марта 1920 года, в последнем пристанище Белой армии - Севастополе. Вспоминая об обороне Севастополя в 1854-1855 годах, Богаевский начинает свою запись так: "Суровый царь был - Император Николай Первый... тяжкой памятью в истории России останутся годы бесчеловечного рабства... жесток был гнет полицейско-жандармского режима и управления "40 тысяч чиновников"..." [ 183 ] (последнее выражение, по-видимому, видоизмененная цитата из монолога Хлестакова, хотя Богаевский этого не осознает...)

Словом, перед нами человек, насквозь пропитанный либеральным прекраснодушием и пустословием, человек, от которого нельзя было ожидать реальной созидательной деятельности в армии и государстве...

И вполне естественно, что исполненных государственно-патриотическим сознанием офицеров и генералов не привлекала Белая армия. Было точно подсчитано, что 14390 офицеров перешли из Белой армии в Красную (то есть каждый седьмой). [ 184 ] Чтобы еще яснее понять, почему почти половина офицеров и генералов Генерального штаба оказалась в Красной армии, стоит вдуматься в слова из "Книги воспоминаний" деятельнейшего русского адмирала - великого князя Александра Михайловича, о котором уже шла речь выше. Еще раз скажу, что это был выдающийся представитель семейства Романовых, человек подлинно высокой и многогранной культуры, профессионально владевший морским и авиационным делом и в то же время вовсе не чуждый искусству и философии (чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с его суждениями о творчестве Н. С. Лескова и В. В. Розанова). В отличие от нелепо либеральничавших великих князей Николая Николаевича, Кирилла Владимировича, Павла Александровича, Николая, Сергея и Георгия Михайловичей (последние трое были его родными братьями), он ясно понимал суть Февраля.

Прежде чем процитировать его слова, следует напомнить, что более двадцати его родственников были зверски убиты большевиками вместе с его двоюродным племянником и родным братом его жены Ксении Александровны Николаем II; в числе убитых и трое его родных братьев ("либеральных"...). Тем не менее вот какое заявление сделал он в эпилоге "Книги воспоминаний" накануне своей кончины (он умер в 1933 году в Париже), - как своего рода завещание:

" - По-видимому, "союзники" собираются превратить Россию в британскую колонию, писал Троцкий в одной из своих прокламаций в Красной армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Генрихом Детердингом (британский "нефтяной король". - В.К.), или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфилда (влиятельнейший государственный деятель Великобритании в 1840- 1870-х годах. - В.К.), британское министерство иностранных дел обнаруживало дерзкое намерение нанести России смертельный удар... Вершители европейских судеб, по-видимому, восхищались своею собственною изобретательностью: они надеялись одним ударом убить и большевиков, и возможность возрождения сильной России. Положение вождей Белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали... к священной борьбе против Советов, с другой стороны - на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи...". [ 185 ] Нынешнее модное поклонение (в частности, по закону контраста) Белой армии привело к тому, что в царских офицерах и генералах, служивших в Красной армии, хотят видеть корыстных приспособленцев. Однако у умиравшего в Париже великого князя Александра Михайловича не было, да и не могло быть никаких "практических" мотивов для подлаживания к большевикам. Он думал только о судьбе России, во главе которой триста лет находились его предки, включая его родного деда Николая I (как мы видели, "разоблачаемого" даже и в 1920 году белым генералом Африканом Богаевским...). И к его приведенным только что словам, без сомнения, с чистой совестью присоединились бы многие из десятков тысяч служивших в Красной армии генералов и офицеров.

Необходимо со всей определенностью сказать, что дело было не только в очевидном настоятельном стремлении большевиков сохранить - по мере возможности, - государственное пространство России. Не менее существенно было и целенаправленное созидание прочной государственной структуры, начиная с самой армии. И здесь следует вспомнить приведенные выше суждения "черносотенца" Б.В. Никольского (октябрь 1918 гола) о том, что большевики созидают "вопреки своей воле и мысли новый фундамент для того, что сами разрушают", выступая как "орудие исторической неизбежности", - притом осуществляют эту неизбежность "с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей" (в первую очередь, конечно, из деятелей Февраля, в том числе и стоявших тогда, осенью 1918 года, во главе Белой армии).

Вполне понятно, что Б. В. Никольский был абсолютно не согласен с большевистскими планами строительства социализма-коммунизма и с программой "мировой революции". Речь шла только о том, что можно определить как восстановление "костяка", "скелета" России (что на нем будет наращиваться - это уже следующий, второй вопрос). Но деятели Февраля были явно неспособны восстановить хотя бы этот самый костяк... И потому-то отношение к укрепляющейся большевистской власти, которое выразилось в размышлениях Б. В. Никольского и великого князя Александра Михайловича, а также в жизненном выборе почти половины генералов и офицеров Генерального штаба и т.д., и т.п., было проявлением истинного патриотизма, мучительно озабоченного вопросом о самом бытии России, а не вопросом, скажем, о том, будет ли в России парламент...

Мне могут с недоумением - и возмущением - напомнить о том, что очень значительная часть генералов и офицеров, служивших в Красной армии, позднее была безжалостно репрессирована. Их участь может показаться неопровержимым аргументом в пользу мнения о том, что "выбор", сделанный этими людьми, был их заведомой и страшной ошибкой. Однако еще более значительная часть собственно большевистских командиров Красной армии также подверглась жестоким репрессиям. Во всех революциях неумолимо действует своего рода закон: подобно мифологическому титану Кроносу, они пожирают своих собственных детей.

Ныне весьма популярно представление, согласно которому в "красной" России власть захватили "иудомасоны" или, быть может, правильнее выражаясь, "иудеомасоны" (огрубленный вариант - "жидомасоны"). Но это словечко, если основываться на действительном, реальном положении вещей, приходится разделить надвое. В составе "красной" власти в самом деле было исключительно много иудеев или, точнее, евреев. Но что касается масонов, они-то находились как раз в составе "белой", а вовсе не "красной" [ 186 ] власти (влиятельных же евреев среди белых, напротив, было очень мало - М. М. Винавер, А. И. Каминка, М. С. Маргулиес, Д. С. Пасманик, М. Л. Слоним и еще немногие люди, которых можно было бы занести в рубрику "иудеомасоны").

Правда, почти все наиболее знаменитые деятели-масоны, из которых состояло Временное правительство, а также президиум и секретариат Совета рабочих и солдатских депутатов, не могли действовать непосредственно в Белой армии; они были слишком скомпрометированы. Но множество менее "одиозных" лиц играло решающую политическую роль в белом движении, о чем говорится, в частности, в указанной выше книге Лоллия Замойского "За фасадом масонского храма" (с. 265-267).

М. В. Назаров справедливо утверждает, что именно масоны "взяли на себя (при поддержке западных эмиссаров) организационно-политические делав тылу Белых армий, обещая поддержку Антанты... Особенно заметно участие масонов в антибольшевистских правительствах: Н. Д. Авксентьев (он, кстати сказать, побывал и в министрах Временного правительства. - В.К.) во главе Уфимской директории, Н. В. Чайковский во главе Северного правительства в Архангельске, не говоря уже о многих их министрах и сотрудниках. Северо-Западное правительство при ген. Юдениче возглавил С. Г. Лианозов. ("Думаю, все это правительство составлялось "союзниками" из масонов", - писал Р. Гуль...). Были влиятельные масоны в правительствах Колчака и Деникина. У Врангеля их, кажется, было меньше, поскольку он свел гражданскую администрацию к минимуму". И заключает М. В. Назаров так: "... о масонской принадлежности своих правителей-тыловиков, конечно, вряд ли могли знать белые бойцы да и сами их генералы" (цит. изд., с. 115).

Все это в целом совершенно верно, но необходимы и некоторые уточнения. Начну с конца. Да, "бойцы" и даже генералы Белой армии едва ли знали, что делавшие политику в их стане люди принадлежат к масонству. Но направленность этой политики все же осознавалась. Так, один из наиболее выдающихся военачальников Белой армии генерал-лейтенант Я. А. Слащов-Крымский (он - единственный среди белых - получил такого рода "именование", призванное поставить его в один ряд с Потемкиным, Суворовым, Кутузовым...) 5 апреля 1920 года писал в своем "рапорте" П. Н. Врангелю (с пометой "Секретно в собственные руки"): "Сейчас в Вашем штабе остались лица Керенского направления... к этому присоединяются карьеризм и переменчивость взглядов некоторых старших начальников". Генерал назвал даже и вполне конкретное имя, утверждая, что начальники-карьеристы "портят все дело... проведением на государственные должности "лиц", подобных Оболенскому" [ 187 ]. Князь В. А. Оболенский (1869-1950) был одним из влиятельнейших деятелей масонства, членом его немногочисленного "Верховного совета". И, надо думать, именно понимание политической сути Белого движения не в последнюю очередь определило уход Я. А. Слащова в отставку 2 августа 1920 года (то есть менее через четыре месяца после процитированного "рапорта"), и его позднейшую - в ноябре 1921 года - просьбу о принятии его в Красную армию... Характерно заглавие статьи Я. А. Слащова о смысле борьбы Белой армии, - заглавие, в которое стоит вдуматься: "Лозунги русского патриотизма на службе Франции".

Но вернемся к рассуждению М. В. Назарова. Сказав о том, что главные политические руководители Белого движения в Уфе, Архангельске и Ревеле (Таллине) являлись масонами, он пишет: "Были влиятельные масоны в правительствах Колчака и Деникина". Эту фразу вполне можно понять в том смысле, что в основных центрах Белой армии роль масонов была не очень уж значительной. А между тем дело обстояло по-иному. Так скажем, в июле 1919 года - в период наибольшего подъема Деникина - его правительство ("Особое совещание") состояло из 24 человек. Шестеро из них - это генералы (а военные, как уже сказано, почти не вступали в масонство), но из остальных 18 человек 8 "начальников управлений" (то есть министерств) - притом важнейших - были масонами: начальник управления внутренних дел Н. Н. Чебышев, юстиции В. Н. Челищев, земледелия В. Н. Колокольцев, финансов М. В. Бернацкий, вероисповеданий Г. Н. Трубецкой, государственного контроля В. А. Степанов и наиболее важные "министры без портфеля" Н. И. Астров и М. М. Федоров [ 188 ]. Словом, Деникин, как и Гучков в феврале, - "был, - пользуясь определением В. И. Старцева, - окружен масонами со всех сторон", и его политика "была все-таки масонской"...

И дело здесь, разумеется, не в самом этом ярлыке "масонство", но в стоящей за ним программе, которая отнюдь не определялась подлинными интересами России - как ее государства, так и ее народа. Мне возразят, что и "красная" политика не определялась этими интересами, - хотя бы уже в силу неслыханных жертв и разрушений, к которым она привела страну. Но эту исключительно сложную и острую тему мы еще будем исследовать.

Р. S. Когда эта глава моего сочинения уже была сдана в набор, на прилавках появилась книга не раз упомянутого выше У. Лакера "Черная сотня. Происхождение русского фашизма", изданная в Москве "при поддержке" пресловутого "Фонда Сороса". Благодаря этой "поддержке" книга вышла немалым в нынешних условиях тиражом и продается по весьма низкой цене. Поэтому было бы неправильным умолчать о ней в этом сочинении.

Нечто подобное фашизму, без сомнения, имело место в России XX века. Так, например, 17 сентября 1918 года в одной из влиятельнейших тогда газет, "Северная коммуна", было опубликовано следующее беспрецедентное требование члена ЦК РКПб) и председателя Петросовета Г. Е. Зиновьева (с 1919-го - глава Коминтерна):"Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить - их надо уничтожать". [ 189 ] И, как было показано выше, за последующие четыре года жертвами стало даже в два раза больше людей - примерно 20 (а не 10) миллионов...

Но Лакер об этом даже не упоминает и пытается углядеть фашизм в совсем иных явлениях; к тому же он определяет его уже в самом заглавии книги как "русский". Основы этого фашизма заложил, как утверждает Лакер, Союз русского народа, который, оказывается, исповедовал "расизм" [ 190 ], - как и впоследствии германские фашисты. Написав об этом, Лакер, по всей вероятности, испугался, что лживость его утверждения будет слишком очевидна, и счел нужным сделать оговорку: "Чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения... Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей" (с. 64-65).

Итак, Союз русского народа вообще-то жаждал изгнать или уничтожить "всех нерусских", однако еще не дозрел до этого; к тому же было, так сказать, и объективное препятствие: половину населения Империи составляли-де "нерусские".

Что сказать по этому поводу? Провозглашение половины населения Империи "нерусским" - это фальсификация, грубая даже и для уровня Лакера. Ведь любой чуть-чуть знакомый с проблемой человек знает, что для Союза русского народа "русскими" являлись в равной мере все три восточнославянских племени, более того, самыми многочисленными сторонниками Союз располагал среди малороссов-украинцев. И потому русские (великороссы, малороссы и белорусы) составляли не 50, а около 70 процентов населения страны.

Но, может быть, Лакер прав по отношению к остальным 30 процентам, и Союз русского народа если и не уничтожал их, то во всяком случае относился к ним как к враждебным чужакам? Забавно, что сам Лакер тут же себя опровергает. Ему хочется дискредитировать "черносотенцев" во всех возможных аспектах и, стремясь показать их национальную "несостоятельность", он сообщает, что немало видных "черносотенных" деятелей "было нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут, Бутми де Кацман, Крушеван, генерал Каупьбарс, Левендаль, Энгельгардт, Плеве, Пеликан, генерал Рано. Рихтер-Шванебах и другие" (с. 69). Перечень таких нерусских лидеров "черносотенства" можно продолжать и продолжать. Но как это совместить с "расизмом" - или хотя бы с национализмом - Союза русского народа? Что это за националисты, которые избирают в качестве вожаков многочисленных людей иного национального происхождения?

Впрочем, к насквозь лживой книге Лакера мы еще вернемся; здесь же нельзя не ("сказать об его рассуждении о российском масонстве XX века, поскольку я подробно рассматривал эту тему.

Лакер не отрицает (да это и невозможно) существование масонов в революционной России, но без всяких аргументов утверждает, что они не играли хоть сколько-нибудь существенной роли. Их "миссия" в Феврале - это-де выдумка нескольких эмигрантов и современных русских историков. Трудно поверить, что Лакер ничего не знает о целом ряде работ западных историков (Л. Хаймсон, Б. Нортон, Н. Смит, Б. Элкин и др.) [ 191 ], пришедших, в сущности, к тем же выводам, что и их русские коллеги. Словом, перед нами опять заведомая ложь.

Впрочем, это обычный "прием" Лакера. Так, например, он упоминает коллективный труд "Погромы: противоеврейское насилие в новейшей русской истории", изданный в 1992 году Кембриджским университетом (я писал о нем; см. "Наш современник", 1994, №8, с. 138-140), и даже дает ему высокую оценку: "Глубокое исследование причин и обстоятельств погромов" (с. 56). В этом труде показано, в частности, что "черносотенцы" отнюдь не устраивали погромов. Однако Лакер всего через две страницы беспардонно пишет, что-де Н. Е. Марков планировал, как "в грядущих погромах погибнут все евреи, до последнего" (с. 59). Но на каких же основаниях Лакер отвергает все многочисленные исследования о роли масонства в Февральской революции? А крайне просто: он ссылается на написанную еще в 1981 году книгу воинствующего советского историка А.Я. Авреха "Масонство и революция", которая якобы содержит истину в последней инстанции (с. 20). Из книги Авреха можно узнать, что историки, говорящие о роли масонства, "практически отвергают марксистско-ленинскую концепцию развития революционного процесса в России" [ 192 ]. Это в самом деле так, и Аврех - вслед за "академиком И. И. Минцем", на статью которого он почтительно ссылается в своей книге, - ринулся отстаивать сию концепцию.

Так что Лакер - хочет он того или не хочет - оказывается единомышленникам Авреха и Минца. Могут возразить, что в книге Лакера есть нападки на тех или иных коммунистов. Это действительно так, но с одним в высшей степени многозначительным уточнением: Лакеру не нравятся те коммунисты, которые хоть в какой-либо мере склонны к патриотизму. Истинный враг для Лакера - вовсе не коммунизм (в любом смысле этого слова), но Россия. И это необходимо осознать каждому, кто возьмет в руки его книгу, - как, кстати сказать, и многие другие западные сочинения о России....

Ещё статьи:
Комментарии:
Автор: gfdgfdh
Дата: 2.10.2014 0:04
Революции и перевороты – криптоеврейская шумиха, в которой неевреи никогда не участвуют.
Государства – сорганизовавшиеся криптоевреи разного типа – «народы». Неевреи в расчёт просто не берутся. Поэтому, все, от президентов и членов правительств, до «последнего» торгаша на рынке, евреи и криптоевреи. Данный подход поможет сэкономить время, которое тратится на распознавание и выявление евреев. Силовые структуры, естественно, тоже еврейские.
А всевозможные «авторитетные» трактаты на данную тему можно послать… подальше. Учёные и исследователи тоже крипты, недоумки и жулики. Очки и серьёзное, умное выражение «лица» признак недоразвития, евреев.
Умных и гениальных – «передовых умов» в природе не бывает.
Оставить комментарий
Ваше имя
Комментарий
Код защиты

Copyright 2009-2015
При копировании материалов,
ссылка на сайт обязательна